Преподобный Киннелл долго вещал о смене времён года, зачем — непонятно. Я радовалась, что к каждому молитвеннику прилагается огрызок карандаша и конверт для пожертвований. Рисовала я из рук вон плохо, но по воскресеньям усердно упражнялась, чтобы не так маяться на проповеди. В тот день я пыталась изобразить коня. Дедушка, сидевший рядом, косился на мой рисунок с завистью и наконец шепнул:
— Пёсик вышел — загляденье!
Мама забрала конверт, запечатала в него несколько монет, улыбнулась, заметив конепёсика:
— Надеюсь, Аннабель, святой отец оценит твои старания.
Словом, всё шло как всегда, а значит — прекрасно. Проблемы, если и маячили на нашем горизонте, вполне могли потерпеть.
Могли, да не потерпели. Выйдя из церкви, мы увидели констебля, а рядом с ним всех троих Гленгарри.
Констебль не носил ни значка, ни оружия. Ближайшее отделение полиции находилось в Питтсбурге, там же были тюрьма и здание суда. Именно поэтому констебль старался никого не тревожить своим внешним видом. Но служил исправно, войска вызывал всякий раз, когда требовалось. То есть ещё ни разу.
Мы нашему констеблю симпатизировали. Фамилия его была Олеска. Он был щекастый, почти лысый и смешливый. Но однажды на ярмарке я сама видела, как констебль Олеска подхватил под мышки фермера (тот переборщил с сидром и начал дебоширить) и подержал несколько минут на весу, будто мешок с кукурузой. Фермер живо протрезвел. Тогда Олеска его на место поставил и говорит: «Езжай-ка, друг, домой, проспись». И тот послушался. Так что с констеблем не фамильярничали. Знали: он и суровым бывает.
В тот день он как раз был суровым.
— Всем доброго утра, — произнёс Олеска. — Джон, Сара, на два слова.
Папа открыл фургон, усадил дедушку с бабушкой на переднее сиденье. Мне и мальчикам он жестом велел лезть в прицеп. Мы не посмели ослушаться. Устроились в передней части прицепа, чтобы как можно лучше слышать разговор старших.
Всё равно толком ничего не разобрали. До нас долетели три имени: Тоби, Руфь и мистер Ансель. Бетти дали слово, и уж она воспользовалась — сорокой затрещала. Несправедливо, думала я. Потом решила: за меня родители всё скажут. Так даже лучше.
Мамин голос слышался отчётливее других. Верно, Гленгарри своими заявлениями сразу возмутили маму.
— Может, сначала доказательства поищете, а потом будете безобидного человека обвинять? — горячилась мама. — У нас тут свободная страна, каждый живёт, как ему нравится! — Она даже кулаки стиснула. — Смотрите, как бы заодно с водой и младенца из лоханки не выплеснуть.
Последнюю фразу я не поняла. При чём тут младенец? И что за лоханка?
Папа положил руку на мамино плечо, но мама её стряхнула:
— Ну да, Тоби чудной — и что с того? Загóните беднягу в угол — хлопот не оберётесь. Говорю вам — дурного он не делал! Арестовать человека только потому, что девчонка якобы на холме его видела? Да кому вы поверили? Она уже отличилась. Соврёт — недорого возьмёт!
От такого заявления закричали все разом. Мама вдруг словно выдохлась. Устало подошла к фургону, залезла в прицеп. Папа сел за руль, повернул ключ зажигания и позвал:
— Лили!
Но тётя Лили будто приросла к констеблю. Стояла, склонив набок голову, и в такой позе ещё умудрялась кивать. Наконец, отклеилась, села в свой собственный автомобиль. Лицо у неё было подозрительно довольное. С чего бы тёте Лили радоваться? Повода никакого, как раз наоборот.
Воскресный обед всегда проходил одинаково. Сначала — молитва за посланную Господом пищу. Затем — сосредоточенное и почти молчаливое поглощение этой пищи. После — мытьё посуды. Тётя Лили не участвовала — спешила исчезнуть в своей комнате, чтобы молиться и размышлять о вечном. Правда, порой сверху доносились танцевальные мелодии.
Случалось, кто-нибудь заглядывал в гости, а если нет — мы только радовались. Приятно было отрешиться от внешнего мира, отдохнуть среди своих.
В то воскресенье отрешиться не вышло.
— Вот что, дети, — заговорила мама, раскладывая по тарелкам десерт — яблочный пирог со взбитыми сливками. — Держитесь подальше от Бетти Гленгарри. Не подходите к ней. Не разговаривайте с ней. А если что странное заметите — скажите миссис Тейлор.
— И нам, — добавил папа. — Чтобы больше никаких секретов.
— Послушай, Аннабель, — вмешалась тётя Лили. — А не сгущаешь ли ты краски, не очерняешь ли Бетти Гленгарри? Она такая милая девочка. Такая набожная. И очень храбрая. Подумать только, решилась рассказать о Тоби, об этом проклятии здешних мест.
— Бетти меня ударила. Палкой. По её милости у меня на бедре синяк размером с огурец. По-вашему, я сама его нарисовала? Чёрной краской?
Тётя Лили выпрямилась и изрекла:
— Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего![6]
Я в ответ приподняла платье и продемонстрировала синяк. Он, конечно, успел малость побледнеть, но всё равно выглядел гадко.
Тётя Лили отвела взгляд и до конца обеда ни слова не проронила.
