— Джордан, — отвечал Генри. — Помните, за ужином он только правую перчатку снял? Это чтоб мы шрамов не видели.
— Не болтай чепухи, Генри! — Тётя Лили хмуро глядела в свою чашку. — Джордан — прекрасный человек.
— Который явился из ниоткуда, — вступила в разговор бабушка. — Притом в чужой одежде. Кстати, Аннабель, ты зачем дедушкино полупальто напялила?
Прежде чем сделать последний шаг, я покосилась на папу с мамой:
— Затем, что вчера вечером озябла. А полупальто было как раз под рукой. Я его в своей комнате в шкафу спрятала. В сенях ищейки его живо унюхали бы.
Теперь даже Джеймс отвлёкся от яичницы:
— Зачем ищейкам нюхать в наших сенях, Аннабель? Это же глупо.
— Ищейки шли по следу Тоби, — объяснил Генри.
— Прекратите, ради всего святого! — взвизгнула тётя Лили. — Тоби в этом доме не бывал никогда! И полупальто ваше, папа, не носил.
— Джордан — это и есть Тоби, — произнёс Генри. — Верно, Аннабель?
Я кивнула:
— Верно. И вы правы, тётя Лили, — он был прекрасный человек.
Все заговорили разом. Я предоставила папе отвечать на вопросы. Слов почти не различала. Только видела: тётя Лили меняется в лице. Сперва она побледнела, затем стала пунцовой, затем — снова белой, как простыня.
Руки у меня почему-то зябли. Я их сунула в карманы. И, пока тётя Лили отрицала очевидное, я сделала уж совсем неожиданное открытие.
Тоби, так много знавший про стыд, оставил для нас маленькую вещицу, которая застыдила даже тётю Лили.
Короче, мои пальцы нащупали что-то холодное и твёрдое. Я потянула — и тут оказалось, что вещица приколота к подкладке.
— Тут что-то есть. В левом кармане, — объявила я, поднимаясь с места.
Все замолчали. Я сняла пальто, вывернула карман. И отколола маленькую золочёную звёздочку. Посерёдке был профиль в древнем шлеме, сама звёздочка как бы лежала на зелёном эмалевом венке. Двумя верхними лучами звёздочка крепилась к планке с надписью «Отвага». На планке сидел миниатюрный орёл.
Я перевернула звёздочку:
— Как вы называли Тоби, а, тётя Лили? Чудовищем? Психом?
С этими словами я отдала звёздочку папе, а он прочёл надпись вслух:
— «Тобайесу Джордану от конгресса США». — И побледнел не хуже тёти Лили.
— Аннабель, это же медаль Почёта. Высшая награда в нашей стране.
— Дайте посмотреть, — прошипела тётя Лили.
Она долго вертела медаль — искала, к чему бы придраться. Но не нашла.
— Ну и откуда нам было знать, что Тоби — герой войны?
Тётя Лили передала медаль дедушке. Тот взял её двумя пальцами, будто стеклянную. А я сказала:
— Тоби себя героем не считал. Он бы сам всё объяснил, если б его нынче ночью не застрелили.
Потом я пошла в школу. Как там было в тот день — помню очень плохо. Кажется, миссис Тейлор долго рассуждала о смерти Бетти. Наверно, Бенджамин пересел за свою законную парту. Энди не пришёл, да никто и не ждал, что он появится в ближайшее время. Одно я знала: больше я перед Энди не оробею.
Запомнилось мне, что Генри после занятий не умчался и Джеймса не пустил. Оба остались на школьном дворе. Когда я вышла, Генри спросил:
— Хочешь, Аннабель, вместе домой пойдём? Я покачала головой:
— Нет. Бегите, мальчики. Я сама. Дома увидимся.
По правде говоря, я была совсем не против компании. Особенно компании Генри: ведь он теперь со мной считался. Но мне нужно было кое-куда зайти. Причём одной.
Ноябрьские дни коротки, ещё пара часов — и начнёт смеркаться. Однако, вместо того чтобы поторопиться, я довольно долго стояла на тропе — на том самом месте, где всего месяц назад размахивала палкой Бетти. Не могла я уйти без объяснений. Я сказала Бетти, что попробую её простить — и себя тоже, но ничего не гарантирую. Ответа я, понятно, не дождалась.
Затем я отправилась в лощину — туда, где раньше были волчьи ямы. Но и волки, умерщвлённые в этих ямах, молчали. Я не сразу догадалась: то, что я слышала весь последний месяц, и было волчьим воем. Только переведённым на человеческий язык. Наверно, подумалось мне, теперь я пойму, о чём толковал Тоби, — если, конечно, осмелюсь когда-нибудь сдвинуть крышки с его историй.
В коптильне уже остро ощущалось отсутствие хозяина. Паучиха, например, не только заплела весь угол под потолком, но и яйца отложила. Весной вылупятся паучата, целым омерзительным каскадом ринутся на постель из сосновых веток. Возле очага успел тухло нагадить енот. Я поняла: больше мне в коптильню уже не попасть.
С фотографиями пришлось повозиться. Тоби использовал сосновую смолу. Или потому, что больше ничего не было, или потому, что не собирался уходить из наших мест. Сообразив про отсутствие нормального клея или кнопок, я заплакала. Догадка о намерении Тоби вызвала новый приступ слёз.
Из дому я прихватила нож для чистки овощей. Им-то и отковыривала фотографии. Нож сразу завяз, и я нагревала смолу пальцами, чтобы она стала податливее. Несколько фотографий — те, на которые пошло больше всего смолы — я всё-таки испортила безнадёжно. Остальные помялись и лишились слоя бумаги в местах крепления. Зато, если смотреть на свет, они словно мерцали. Мне так даже больше нравилось.
