Кое-какие снимки я не стала отклеивать. Во-первых, испугалась: буду и дальше возиться — домой до темноты не успею. Во-вторых, поняла: их место — в жилище Тоби. Среди этих немногих снимков были два особенно трогательные. На одном дремал олень. На другом, в земляничнике, мышковала лисица. Белый кончик хвоста походил на меловую стрелку-указатель.
Ещё Тоби запечатлел ястреба на Панцирь-камне. Я чуть не оставила эту фотографию. Но всё-таки решилась — отклеила. Потому что очень уж она была красивая. Я думала, дома меня отругают — где столько времени пропадала? Но мама просто сказала «Привет» и вручила мне фартук.
Вошёл Генри. Выдохнул с облегчением, увидев меня. Я протянула Генри фотографии.
— Вот что Тоби наснимал. «Кодак» у меня в комнате. Я и плёнкой его зарядила. Можем по очереди фотографировать, если хочешь.
Вприпрыжку прискакал Джеймс. На нём была хвостатая енотовая шапка.
— А я? А мне дадите?
Определённо, бабушка начала читать Джеймсу книжку про переселенцев на запад от Миссисипи.
— Дадим, — сказала я. — Фотографируй на здоровье.
— А Дэниел Бун[12] фотографировал?
— Сомневаюсь, — бросил Генри.
— Ну так и я не стану!
Джеймс прогалопировал вон из кухни, по собственной Дороге диких мест.
— Значит, Аннабель, фотоаппарат будет только для нас с тобой, — удовлетворённо сказал Генри.
Не столько фраза, сколько тон вселил в меня надежду: скоро я снова смогу радоваться жизни.
На похороны Бетти собралась вся округа. Большинство приехавших покойную в глаза не видели, зато знали её дедушку и бабушку, помнили её отца мальчиком — и вот, прослышав об ужасной смерти, решили, что просто обязаны проводить в последний путь чужую девочку.
«Свалившего» отца Бетти я узнала по фотографии — той, которую видела у Гленгарри. Он сел подальше от своей бывшей жены. Та заняла место на передней скамье и всё отпевание рыдала, спрятав лицо в ладонях.
Мне было видно, что отец Бетти не плачет. Но, когда все поднялись и затянули «Ближе, Господи, к Тебе», молодой мистер Гленгарри остался сидеть. Он как-то сложился пополам, и плечи у него дёргались, а глаза он вытирал прямо руками.
Дедушка Бетти сам сделал гроб, сам покрасил его белой краской. Я всё думала: как же это гадко — спускать белый гроб в глинистую яму. Как жестоко, раз вызволив Бетти из почти такой же ямы, снова отправлять её под землю, оставлять в полном одиночестве! Правда, крышку гроба и холмик мы покрыли последними цветами — дикими астрами и золотарником. И астры, и золотарник уже отцветали, и мы накануне долго бродили по жухлым полям, чтобы нарвать достаточное количество.
Тем не менее Бетти опустили в яму, засыпали землёй и оставили одну. Кто-то ушёл сразу, кто-то ещё медлил у могилки. К следующему утру цветы окончательно раскисли. Только невысокий холмик обозначал место, где исчезла под землёй Бетти.
Думая о смерти Бетти, я почему-то всегда вспоминала апрельские заморозки: папа в такую пору целыми ночами жёг костры в персиковом саду, окуривал деревья дымом, надеясь уберечь ранний цвет. Некоторые розовые почки действительно выживали. Цветки распускались, потом появлялась завязь, наконец — чудесные, лучшие на земле плоды. Другие почки гибли, несмотря на все папины старания.
Так вот, Бетти стала ассоциироваться у меня сразу и с персиковым цветом, и с морозом.
На похоронах Тоби, наоборот, присутствовала только наша семья. Лишних денег у нас не водилось, но того, что было, оказалось достаточно, чтобы привезти тело Тоби и похоронить его — правда, не на церковном кладбище, а на вершине холма, прямо над Волчьей лощиной. Мы и надгробие установили с именем «Тобайес Джордан» и годами жизни.
Узнать дату рождения было нетрудно — её сообщили по запросу в Комитет ветеранов Первой мировой. Заодно выяснилось, что родных Тоби не имел. А вот если бы не наш запрос, в Комитете так бы и не узнали, что он погиб. Кроме того, нам прислали письмо с информацией, когда и при каких обстоятельствах, за какие заслуги Тоби удостоился медали. Но я-то выслушала его собственную версию — официальная для меня почти ничего не значила.
Предав Тоби земле, мы довольно долго стояли вокруг могилы. Молчание казалось очень уместным. Его нарушила тётя Лили. Чем немало меня удивила.
— Я сожалею о том, что поторопилась осудить этого человека, — произнесла тётя Лили, устремив взор куда-то вдаль, словно Тоби не покоился прямо у нас под ногами.
Может, конечно, он теперь в этой дали и пребывал — только мне так не казалось.
Постояв ещё немного, дедушка с бабушкой направились к дому. Тётя Лили, выдвинув, по обыкновению, длинную нижнюю челюсть и поводя головой, последовала за ними. Тогда и папа с мамой собрались уходить. Они меня поцеловали, но с собой увести даже не попытались.
— Пойдём, Аннабель, — сказал Генри, когда стало смеркаться. — Домой пора.
Я не могла уйти — и Генри остался рядом. Вскоре появился Джеймс, который успел сбегать домой. За ним увязались собаки. Джеймс лёг возле могилы прямо на траву. Долго терпел, но в конце концов не выдержал — заговорил про облака. Мы ещё постояли и начали спуск с холма.
