– Похоже, пора возвращаться в Розберг, – пробурчал Гийом и посетовал: – Терпеть не могу огласку, но без нее не обойтись.
– О чем вы? – встревожилась Шарлотта.
Она даже привстала, всем корпусом подавшись к владельцу дома.
– Всего лишь о давно минувших днях. Самому в архиве мне дело не найти, придется привлекать сотрудников. Помнится, трость эта мелькала, слишком приметная деталь. И украшения, я достал тот медальон из воды потому, что пытался разгадать тайну преступника. Если мы ее выясним, Шарлотта, убийца угодит нам прямо в руки.
Возбужденный, жаждущий действия господин Бош прошелся по комнате и остановился против экономки.
– Нужно взять два билета на любой завтрашний поезд, проходящий в сумерках. Два билета первого класса, разумеется, если позволите скомпрометировать вас, мадемуазель.
Девушка рассмеялась: настолько нелепыми показались его слова.
– О, месье, десятки молодых особ компрометируют подобным образом каждый день. Большинство из них няни и гувернантки, вынужденные путешествовать вместе с хозяевами.
– Помнится, изначально вы отказались и ратовали за раздельную поездку.
– Теперь же мне жутко любопытно ненадолго оказаться пассажиркой первого класса.
Гийом покачал головой и заметил, то ли в шутку, то ли всерьез:
– Вы никогда не казались мне ветреной особой.
Шарлотта равнодушно пожала плечами:
– Мое отношение к людям прямо пропорционально степени их узнавания.
Как же эта спальня разительно не похожа на другую, в Розберге! Столичные антиквары бились бы за право забрать ту или иную вещицу. Чем больше девушка рассматривала обстановку, тем больше убеждалась, господин Бош обладал изысканным вкусом. Разве обычный мужчина мог поставить здесь такой столик или выписать резной шкаф – предмет сугубо утилитарный. Даже кровать, и та больше отражала личность хозяина, чем ее коллега в Розберге.
– Вы любите этот дом.
Шарлотта провела рукой по бархатной обивке пуфика и с интересом рассмотрела полог кровати, навевавший мысли о средневековых рыцарях.
– Люблю, – с неохотой признал Гийом. – Я купил его сам и только здесь не обязан считаться со вкусами предков, слуг и гостей.
Девушка фыркнула.
– Месье, вы не из тех, кто придает значение мнению других. Скажите, и я обновлю обстановку городского дома.
– Не нужно, – остановил ее господин Бош и засунул книгу подмышку. – Вы и так слишком много сделали, Шарлотта. С вами я почувствовал себя живым.
Шарлотта смущенно молчала. Она банально не знала, что ответить. Поблагодарить? Слишком формально. Преуменьшить свои заслуги? Но похвала прозвучала столь искренне. Лучше сделать вид, будто хозяин ничего не говорил.
– Я ничего не смыслю в моде, но оплачу все расходы, – от душевных качеств экономки Гийом перешел к обсуждению грядущего бала. – Вы когда-либо посещали подобные мероприятия, или потребуется помощь сведущей женщины?
– Боюсь, потребуется, – вздохнула Шарлотта.
Она читала о балах лишь в газетах. В Девере устраивали ежегодный прием в ратуше, но по известным причинам Хэмптонов туда не приглашали.
– Не волнуйтесь, – тепло, насколько позволял нынешний облик, улыбнулся Гийом, – вы не ударите в грязь лицом. Никто поймет, что вы экономка.
Вопрос вертелся на языке, но пусть сказка останется сказкой.
Гийом в задумчивости постоял немного напротив Шарлотты, а потом скомкано пожелал спокойной ночи. Девушку не покидало ощущение, что он не решился еще что-то сказать или сделать. Потушив одну из ламп, Шарлотта в нерешительности остановилась возле кровати. Никогда прежде она не спала в чужой постели, одна на двоих с сестрой не считается. Казалось, простыни хранили запах господина Боша, тепло его тела – вещь запретную и греховную. Абсолютно все в комнате напоминало о нем, твердило, Шарлотта чужачка и должна уйти. Но она осталась. Девушка не стала запирать дверь: если имеешь дело с оборотнем, это бессмысленно. Скинув платье, она не сразу заглянула в ванную комнату, а некоторое время просидела на подоконнике, всматриваясь в ночь. Отсюда темнота казалась иной, не враждебной, а притягательной. Вот бы сейчас открыть окно, пустить внутрь студеный воздух свободы! Зевнув, Шарлотта сползла на пол. Никакой свободы не существует, всего лишь разыгралось воображение.
