Раймонда чмокнула его в щеку.
— Глупый! Я тебя люблю, а не его.
Матье, который играл в бабки возле печки, украдкой поглядывал на гостя. Так вот он какой, папа Фостин! Мальчику хотелось плакать: Клер предупредила, что он приедет и заберет девочку. Вдруг сверху дважды стукнули в пол: Базиль, по примеру покойной Ортанс Руа, напоминал о своем присутствии посредством ударов тростью.
— Дедушка Базиль зовет! — воскликнул Матье.
Хриплый голос спросил, приехал ли Жан. Леон крикнул, что да.
— Уже иду! — сказал Жан.
Не выпуская из рук дочку, он направился к лестнице, которая вела наверх, в спальни. Клер встала, прижалась спиной к стене. Жан только теперь ее заметил. Отшатнулся, чем обжег сердце молодой женщины больнее каленого железа, и прошел мимо нее.
— Здравствуй! — едва слышно прошептала она. — Первая дверь налево!
— Здравствуй! — ответил он, продолжая подниматься.
Клер так побледнела, что Раймонда бросилась к ней. Обняла за плечи, подвела к креслу.
— Что за невежа этот ваш Жан! — воскликнула она, и не подумав понизить голос.
Но и Жану эта встреча далась тяжело. Снова увидеть лицо бывшей невесты — своей любимой — в малейших деталях, ото лба до подбородка, ее красивые черные глаза, соблазнительной формы рот, родинку на правой щеке, смуглую кожу… На суде она была слишком далеко, окруженная толпой. А теперь — рядом, можно прикоснуться, вдохнуть ее запах!
«Она не такая уж красивая, — подумал он, входя в комнату Базиля. — И худая. И одета странно».
Клер, из опасения выглядеть кокеткой, надела блузку с высоким воротником, широкую, скрывающую ее формы. Набросила на плечи большую шерстяную коричневую шаль. Разве мог он знать о ее опасениях, из-за которых и лицо ее осунулось, и побелели губы?
При виде Жана Базиль просиял. Старик сидел на постели с горой подушек под спиной. Выглядел он неважно. Удлиненное, худое лицо его, казалось, стало еще уже, белые волосы поредели, а на макушке появилась лысина.
— Мой мальчик! Как же я рад тебя видеть! Ты теперь свободный человек!
У Жана перехватило дыхание. Он присел в изножье кровати, Фостин усадил на колени. Базиль протянул ему руку, Жан взял ее, пожал.
— Знал бы ты, как я тебя ждал! Надо же, и одет щегольски, настоящий городской господин. Нам в тот день и попрощаться не дали, помнишь? Мерзавец Дюбрёй приехал тебя забирать, у меня зашлось сердце…
— Не надо, — шепнул Жан. — Не хочу об этом вспоминать.
— Так проблему не решить, сынок. Рану не накрывают чистым бинтом, когда внутри зараза делает свое черное дело. Начинается абсцесс, гной идет по всему телу. Ты должен это услышать, Жан: Жермен умерла, держа меня за руку, вот как ты сейчас! Я все ей рассказал — про твое детство, Люсьена, колонию. Она, бедная, тебя простила. Все повторяла: «Почему же он мне не рассказал? Я бы только сильнее его любила, если б знала…»
— Она очень мучилась?
— Нет, доктор, добрый человек, напоил ее опийной настойкой. Так что боли она не чувствовала. А потом сама поняла, что умирает. Сказала, что Господь дал ей такое огромное счастье — тебя и дочку, и что она будет оберегать вас с небес. Ба, ты меня знаешь, я в Бога не верю и в церковь не хожу, но, когда я смотрел на нее, и меня пробрало! Она так верила в доброту Господню…
Жан беззвучно плакал. Фостин сидела, закрыв глаза и прижавшись к его груди, безразличная ко всему, что ее окружало. В первые дни на мельнице она часто просилась к маме и папе, а теперь одна из двух основ ее детского существования вернулась, и ее маленькое сердечко ликовало.
— Чем ты болеешь, Базиль? — спросил, запинаясь, Жан. — А я-то надеялся забрать тебя с собой!
— Простыл, и болячка перешла в легкие. У меня был жар. Клер хорошо меня лечила, лучше любого доктора! Поила бузинным сиропом, настойкой таволги. Сердце у тебя доброе, раз ты готов обременить себя такой старой развалиной, как я, но у меня нет сил никуда ехать. Мои дни уже сочтены, так что, мой мальчик, лучше я останусь здесь. Я учу понемногу этих двух пострелят, братьев Клер, — Матье и Николя. Пойдут в школу, уже зная алфавит и немного — счет.
Жан, конечно, огорчился, но Базиля можно было понять. Они разговаривали больше двух часов
— о жестокости Шабенов, отказавшихся от Фостин, словно она чужая, о суде, о рвении Бертрана Жиро.
Скоро внизу зашумели. Послышался низкий голос бумажных дел мастера, затем тоненький — Этьенетты. Требовательно заплакал ребенок.
— Это точно Николя! — пояснил Базиль. — Вот уж хулиган растет!
— Ну, мне пора, — сказал Жан. — Дилижанс отправляется в шесть вечера, я узнавал. Не хочу опаздывать!
Базиль поморщился. Он бы с удовольствием закурил, да доктор с Клер запретили.
— И куда ты подашься, сынок? — спросил он с беспокойством. — Безопасно ли везти с собой Фостин? Смотри, как темно на улице. Оставайся на ночь, Леон поставит тебе раскладушку тут, у меня.
Жан отказался. У него был вид загнанного зверя.
