Я хотела поинтересоваться, что это такого интересного некий чернявый может делать в оплаченной нами комнате, но Серый, не дав и рта раскрыть, вручил мне миску с сухарями, подхватил квас и выпихнул обратно на улицу.
Пожалуй, снаружи и правда устроиться лучше. Здесь стояли куда более свежие, видимо, недавно вырезанные скамеечки самого дешёвого дерева. Я присела и тут же поняла, что весь вечер буду занята выколупыванием заноз из самой ценной части тела. На соседней скамейке ворковала влюблённая парочка, уже прошедшая стадию скромности и стремящаяся к более близкому знакомству, но пока слегка стесняющаяся.
Серый захрустел сухарями, всем своим видом показывая, что жизнь хороша.
— И ты здесь жил?! — с ужасом спросила я.
— Ага, — подтвердил муж, — здорово, правда?
Я скептически осмотрела поток людей, льющийся мимо. Ковырнула носком сапога грязь под ногами. В грязи блеснула золотая монета. Я, не кичась, подняла и обтёрла её.
— Да, неплохо, — согласилась я, решая, стоит ли попробовать золотой на зуб или уступить сию честь кому-нибудь из продавцов сладостей.
Очень сомневаюсь, что я смогла бы тут жить. Кажется, я серьёзно ошибалась, мечтая перебраться из лесной глуши к людям — не так уж я их и люблю. Но то, что этот город не понравился мне, не значит, что он плохой. В конце концов, отсюда родом мой муж, а это уже много значит. Да и не видела я ещё ничего толком, чтобы судить.
— Покажи мне город, — попросила я.
Серый усиленно заработал челюстями, напихивая полный рот сухарей.
— Нет, — предупредила я его попытку сменить тему.
Серый сделал большие умоляющие глаза. Теперь полный рот сухарей не выручал, а мешал.
— Нет, — опровергла я невысказанные доводы.
Оборотень попытался сжевать и проглотить всё разом, чтобы поскорее воззвать к разуму жены. Поперхнулся, закашлялся. Я заботливо постучала по спине и подвела итог:
— Нет.
— Ну Фроська!
— Нет!
— Ну охотники…
— Нет.
— Я же волнуюсь!
— Нет. Я. Хочу. Увидеть. Город. Или ты думаешь, что приехавшая на ярмарку и запершаяся в комнате семья вызовет меньше подозрений?
Мы одновременно обернулись на воркующую парочку, которая, в отличие от нас, была совсем непроч запереться в комнате.
— Я твой муж и должен оберегать жену! — прибег Серый к последнему методу. — Я твоей маме обещал!
— Ну так оберегай, — обиделась я, — лично!
Серый вдруг легко согласился:
— Ладно. Сегодня я покажу тебе город. Потратим целый день и будем гулять, как обычная семейная пара. Но завтра ты не высунешь нос из комнаты и отпустишь меня закончить дела. Скажешься больной или ещё что-нибудь, но за порог — ни-ни.
Я с готовностью закивала. Главное, сегодня мужа разговорить, а завтра видно будет.
Серый отнёс наши скудные пожитки в комнату, попутно действительно дав пинка некоему чернявому молодцу нетрезвой наружности. Молодец грязно ругался, возмущался и вопил, что только вчера заплатил серебрушку за эту комнату. Проходившие мимо разносчицы подтвердили, что серебрушку молодец и правда заплатил. Одну. Месяц назад. Но с тех пор исправно ходит ночевать на постоялый двор, каждый раз уверяя, что расстался с монетой именно сегодня. Серый великодушно кинул хозяину мелкую монету, чтобы тот налил пьянчужке похмелиться. Чернявый остался доволен и больше на комнату не претендовал. Сдаётся мне, это не первая кружка браги, полученная им таким способом.
Я чувствовала себя разбитой и уставшей, несмотря на то, что впервые за долгое время выспалась и не тащила ворох поклажи. Но прогулка удалась на славу. Серый с огромными радостными глазами водил меня тропами своего детства и от его воспоминаний город оживал, раскрывался красками, пока ещё робко и пугливо, не зная, друг я или враг, показывал свою душу.
Я выросла в деревне. Да и Серый большую часть детства провёл в нашей глуши. Мне и в голову не приходило, сколько всего интересного можно учудить в большом городе. Как можно забираться на крыши высоченных домов и оттуда, таясь, прячась от строгих родителей, лить на прохожих воду маленькими ведёрками. Я, конечно, видела, как в городах опорожняют ведёрки прямо на улицах. Но это были отнюдь не ведёрки с водой. И прохожие, на миг ошарашенные, не улыбались и не хохотали, довольные, что теперь идти по душным улочкам прохладнее. Я не знала, что, если выйти из дому достаточно поздно, когда никого не остаётся на улицах, можно носиться по огромной базарной площади, где днём не протолкнуться, и шумно, невпопад вопить песни, играть в салочки и залезать на высокий постамент, откуда говорят речи взрослые, представляя себя городничим. И улочки, казавшиеся грязными тупиками, внезапно сворачивали, открывая невидимый глазу проход, пропуская в заросший цветами и оплетённый зеленью заброшенный сад, куда человеку и заглядывать не след, только анчуткам да кикиморам. Или, за неимением в шумном городе другой столь же непритязательной нечисти, оборотням.
