— Гринь, шёл бы ты отсюда, — мирно предложил Серый, — а то ведь и цапнуть могу.
Я тогда даже испугалась. Гринька редко выглядел страшным, хоть и был куда крепче Серого и вдвое упитаннее. А уж в дружеских объятиях не то что волка, медведя задушил бы. А вот казался мне Гринька смешным. Эдакий бычок молодой. Голова не соображает, а рога чешутся. Но глаза у него были как неживые. Безумные совсем. Страшные глаза. И столько в них злости, ненависти, сколько не должно быть у человека. Хорошо, что нагнал он нас только сейчас. Встреться я с ним в лесу один на один, неизвестно, чем бы дело кончилось. Вряд ли чем хорошим.
Гринька взвизгнул, как оскорблённая девка, и кинулся на Серого, на ходу выхватывая немалый нож, которым, наверно, когда-то его папа потрошил зайцев. Хороший нож. Я успела позавидовать.
Серый легко увернулся и наподдал Гриньке коленом пониже спины. Несостоявшийся жених позорно рухнул у моих ног. Встать он уже не пытался, только приподнялся на локте и страшно вращал глазами, брызгая слюной:
— Всё равно доберусь… Не уйдёте… — шептал он. — Найду… Везде найду…
И тут Гринька как окаменел. Даже слюной брызгать перестал и глаза прояснились. Я понадеялась, что это он в себя пришёл. А он совершенно спокойным ровным голосом произнёс:
— Нет, ты сам меня найдёшь, верно? — и бросился на меня.
Я, перепугавшись, заслонила лицо руками, но Гринька и не пытался меня бить. Так и застыл рядом на коленях с нелепо вытянутой рукой. Я помню, как Гринька горестно и торжествующе улыбнулся. Помню, что губы Серого посинели и раскрылись, но не издали ни звука. Увидела, как Серый срывается с места. До меня всего пара шагов, но он так долго бежит. Только зачем он бежит? Всё же в порядке.
Да?
Гринька дёрнул на себя вытянутую руку и вместе с ней дёрнулось моё нутро. Больно. Я опустила глаза. Как много крови натекло. Неужто моей?
И солнце слишком быстро село. Темно. И тихо. Только в ушах звенит. И что-то тяжёлое, по-моему, упало. Чьи-то очень горячие руки прижимались к моему животу, силясь, но не умея стянуть края раны. А я всё дёргалась, пытаясь перекрыть кровь. А то Серый увидит — неудобно. Испугается. А ведь ничего серьёзного…
А потом я забыла. Ведь это так приятно — забывать.
Больно.
Как же больно…
Первую стрелу спустили с тетивы без лишних слов.
Она бы и цель нашла сразу, не превращая короткую стычку в бой, но Серый знал, чего ожидать от людей. Конечно, стрела была пущена в него — он опаснее. Но он быстрый и успел отпрыгнуть, одновременно прижимая меня к земле и грубо ногой отталкивая как можно дальше, мол, беги. Я не побежала. Ещё чего!
Наверное, с Гринькой можно поговорить. Убедить, что Серый никому вреда не причинит, что мы мирные и просто хотим счастливо жить. Но он и так это знал. Не потому за нами гонялся столько лет. У него никогда не было в мыслях кого-то защищать от моего мужа. Он просто мстил. За оскорблённую честь, за насмешки, за порванные некогда порты, за отнятую женщину, за собственную трусость. Всё, что он когда-либо ненавидел, воплощалось в одном оборотне. Казалось, убьёт его, и жизнь наладится. И исправятся ошибки, и бросится на шею та, которая по праву должна принадлежать ему.
Не бросилась бы. Скорее бы сама себе живот вспорола.
А стычка уже стала настоящей бойней. Серый не бросался в гущу врагов, ведь тогда жена останется без защиты. А такого он позволить не мог. Уж лучше самому ловить и отбивать свистящие стрелы. А я, была бы умной, давно бросилась бежать. И мужу не мешала б и себя спасла. Но я же не умная. Я, забыв все некогда выученные приёмы и пережитые неприятности, с воплями и слезами пыталась помочь сражающемуся мужчине. В этот раз случайного оружия под руку не подвернулось, камни и коряги, бросаемые во врагов, играли свою роль, но особого вклада не вносили.
Нападающих была почти дюжина. И Гринька. Будь Серый волком, будь он без меня, он бы, наводя ужас одним своим видом, раскидал этих щенков. Убежать сил точно достало бы. Но за его спиной пряталась жена. Вечно я мешаю! Времени обращаться тоже не было. Поэтому Серый отбивался схваченной тут же жердиной. Благо, арбалеты уже нельзя пустить в ход — толпа мужчин превратилась в клубок дерущихся зверей и разобрать, кто свой, а кто чужой почти невозможно.
Вот же я дура! Вот дура-то! Отпустила мужа одного. Ну кто ж так делает? Ну куда он без меня? Пустились бы поутру наутёк и поминай как звали — с трудом бы кто вспомнил неприметную парочку в огромном городе. Теперь поздно мечтать. И страшный сон не рассыплется на осколки, стоит открыть глаза. Этот кошмар реальный. Но чем я-то могу помочь? Визжать, как напуганная бабища, каковой, собственно, и являлась? И я визжала. Визжала, ругалась, бросалась всем, что попадалось под руку, в толпу, изо всех сил стараясь не угодить по Серому. Но разве приметишь в пылу драки камушек-другой? От меня никакого толку… Я металась меж стен, как в клетке, и впервые осознала, насколько же бесполезна.
