— Дай, думаю, погуляю по предположительно подкопу к городу, укрепленному не хуже жилых домов, явно когда-то обитаемому и до сих пор никем не используемому?
— Неубедительно?
— Вообще ни разу.
Серый умоляюще посмотрел на меня, всю такую (с моей точки зрения) уверенную и строгую, а на самом деле напуганную и несчастную:
— Это мой дом.
Где-то в Городище у Серого должен быть дом, это понятно. Нас постоянно преследовали, и о том, чтобы жить в столице, не могло быть и речи. По крайней мере, муж меня в этом убеждал. И я верила. Теперь верю ещё больше, потому что погони погонями, а провести жизнь в катакомбах я не хочу.
Серый коснулся ладонью отсыревшей стены:
— Это не то чтобы прямо мой дом. Это ходы стаи. Они соединяют некоторые знания Городища. Волчьи дома. Мы жили людьми, как обычные горожане, наверху. А становясь волками, кто хорошо себя контролирует, мог и по улицам прогуляться, воришек погонять, кто похуже прятался под землёй, чтобы никому не навредить и себя не выдать. Знаешь, получалось. Насильно никого не держали — хочешь быть вольной птицей — улетай. В смысле, убегай. Но только родичей береги и не выдай. Мы никого не убивали. Ни людей, ни даже домашний скот. Здесь есть выход к лесу. Обычному человеку идти долго, а волку в самый раз. Раздолье! Многие поколения с местными был мир, мы когда-то от набегов и грабежей их защищали. Потом настали спокойные времена, разве что пьяница какой или воришка попадётся. Очень долго ни одной смерти человека не было на наших лапах. Пока…
Теперь я знала то, что Серый много лет считал позором своей семьи. О чем боялся рассказывать даже жене. Я знала о первой крови на лапах волка. Его отца.
Ратувог увидел девушку. Девушку, которая предпочла смерть позору. Волк, много лет оберегавший город, на этот раз опоздал. Девушка не просто была мертва. Она была растерзана. Так, как этого не сделал бы ни один зверь. А сделал человек. Человек, обещавший беречь Городище, но не сдержавший слова. Ратувог отомстил за безвинно погибшую. Тот, кто называл себя человеком, поплатился. Его кровь долго не могли отмыть с камней на мостовой, а воду из городского фонтана до сих пор не решаются пить, хоть и стараются не вспоминать, почему. Серый не осудил отца. И я не осудила. Осудили горожане.
У человека остался сын. И он захотел мести. Он долго подкармливал в сердцах людей ненависть к оборотням. И огонь разгорелся. Ужас и ненависть поселились в их душах. Обезумев, они бросились за волками. Что одна стая, несколько десятков волков, последних из огромного древнего рода, могла сделать против целого города. Я как наяву видела фигуры: волков, людей, женщин, которых пытались спасти израненные оборотни, детей, кричащих от ужаса.
Маленького волчонка, забившегося в угол от беспомощности, наблюдающего как медленно поднимается для удара топор, никогда прежде не знавший крови…
Серого спасла мать. Лишь женщина, спасающая дитя, способна на тот кровавый ужас, что она творила. Серый был ребенком, но он запомнил. Запомнил навсегда, как страшна женщина в страхе и как несчастна она в силе. Спустя время, она привела его в нашу деревню. Отдала сестре, давно отказавшейся иметь с семьёй что-то общее. Да и не было у неё с ними общего, как не было и силы волчьей.
Больше Серый не видел мать, но не винил ее. Он винил себя. За то, что не бежал достаточно быстро, за то, что оказался слаб и не сумел сам защитить себя, за то, что женщина убивала, спасая его. Его имя было таким же как у отца. В тот день Серый поклялся, что больше никто не назовет его Ратувогом.
Испугаться? Или заплакать? Я не знала, что должна чувствовать и не знала, что хотела. Ну зачем, зачем ты вернулся в это проклятое место? Неужели мало горя выпало на твою долю? Зачем рассказал все это, зачем сам помнил? Зачем появился в нашей деревне? Зачем полюбил меня?
— Что бы ни случилось… — хрипло проговорила я. Спина мужа вздрогнула. Он опустил плечи, готовясь услышать то, что услышать боялся, — что бы ни случилось, я не уйду.
Обещание я дала вовремя. Навстречу из темноты шагнул человек с арбалетом, тут же нашедшим цель. За ним ещё один, и еще. Бежать по прямому коридору назад было самоубийством.
— Ну вот и всё, — вполголоса проговорил Гринька.
Ну конечно, все они, мужики, такие! Сначала клянётся в любви до дубовых досок, а как до дела, выясняется, что все дубы в роще перевелись.
— Ты должна вернуться домой, — заявил Серый, глядя в сторону.
Молчал, главное, пока деревня из виду не скрылась. Шёл впереди, быстро, не оборачиваясь. Ох и обидно было мчаться за ним, будто это он, а не я семьёй жертвует. А он всё шёл и шёл. А потом взял и передумал жениться:
— Это слишком много. Ты не можешь идти со мной.
Я и слова проронить не могла. Именно сейчас, когда я решила, что готова с ним хоть на край света, что люблю, что не брошу, будь он хоть волком хоть тетеревом… Именно сейчас он решил, что одному ему лучше? Паскуда!
