[xvii] Расставьте руки в стороны. Прикиньте расстояние от начала пальцев одной до конца другой. Вот это расстояние и есть сажень. Поменьше косой, но звучит тоже неплохо.
[xviii] Это весьма вольная трактовка, но в основе её несколько реально существующих мифов. По разным источникам Марену\Мару\Морану считали женой Даждьбога (символ весеннего, тёплого солнца) и Стрибога (бог ураганных ветров, холода и много чего ещё точно не установленного бог). Встреча Мары с Даждьбогом — это встреча весны и начало тёплого времени года. Но образ, символизирующий зиму, не может существовать летом. Поэтому муж (по другой версии) Стрибог держит её у себя до следующих холодов (покуда хватает сил удержать), не отпуская к любимому и молодому Даждьбогу. Сжигание чучела на Масленицу многие считают символическим уничтожением Зимы-Мары, то есть люди помогают Стрибогу поработить Марену. Но, должна заметить, эта трактовка весьма вольная и прошу за истину в последней инстанции её не принимать. Впрочем, как и все остальные работы по славянской мифологии.
— Старая тварь! Открой немедленно! Я тебя сама сожру, гадина!
Я молотила в дверь больше для виду, чтобы «гостеприимные» хозяева вдруг не подумали, что я напугана или рыдаю. Хотя напугана я была, ещё как! Во-первых, потому что, судя по состоянию двери, царапинам и выбоинам изнутри, я была не первой пленницей кладовки. Дверь крепкая. Если её не выбил никто раньше, и мне нечего силы тратить. Во-вторых, и это внушало куда большую панику, каким бы хорошим не был слух моего мужа, даже в волчьем обличье он вряд ли услышит крики. Надо хотя бы оказаться на улице, иначе толстые стены заглушат любой звук. А вопить имеет смысл только если я точно уверена, что Серый сидит там, где я его оставила, и от реки ни на шаг не отошёл. Что вряд ли — ни один уважающий себя волк не откажется поохотиться без жениного присмотра. А значит, придётся выкручиваться самой.
Это надо хорошенько обдумать. Вопли и угрозы вызвали скептическое хмыканье людоедов, предложение выкупиться — резонное «а на что там здесь тратиться?» и «всё одно твои вещички нам достанутся, позже», попытка договориться об общем мирном переезде в более человеколюбивую область — откровенный смех.
Сегодня меня, пожалуй, есть не будут иначе б сразу голову снесли, не дав очухаться, а туше тухнуть негоже (с каких пор это стало утешением?!). Ужин у этих… эм… людей есть. Я его видела. От воспоминаний и никуда не выветрившегося запаха жареного мяса снова подкатила тошнота. Стены и дверь я изучила — всё достаточно прочное для того чтобы удержать одну среднеупитанную женщину. Или даже мужчину. Я провела пальцами по бороздам от ногтей в двери, от которых за версту разило отчаянием. Жаль, раньше его не учуяла. Сколько же людей здесь побывало?! Кто первым начал жуткую трапезу? Спасся ли хоть кто из деревни или, запертые разлившейся по весне рекой и голодом, они сожрали друг друга, как дикие звери? Ушёл ли сын старухи в город, спасая жизнь, или это его жареным мясом пропах весь дом?
— Эй, старуха!
— Что, милая? — отозвалась бабка настолько елейным голоском, будто это не по мою душу она ножи точит.
— А что ж сынок твой? В город подался али уже в задке разлагается?
Старуха взвыла и швырнула что-то в дверь кладовой. Слышно было, как она, кряхтя, поднялась, прошла к моей темнице, подняла брошенное и мирно двинулась обратно.
— Ты, деточка, на нас с дедом не серчай. Не по своей воле живём такой жизнью, — вздохнула она искренне. Неужто и правда надеется, что я стану её жалеть? — Мы зла никому не желали, да голод не тётка. Надо было выживать как-то. Доеды далеко, через лес за день не перейдёшь, а и перейдёшь, кто ж нас спасать станет? Некуда подаваться было.
Я слышала, что прошлый год, хоть и был снежным, напоив по весне землю влагой, выел из закромов все припасы. А лето так и вовсе затопило поля и сгноило посевы. Молодёжь из деревень всё чаще подавалась в город, пытаясь прокормить семьи, а там и забывая о корнях, оставаясь в более хлебной стороне. Нас с Серым голод не коснулся: в глухом лесу, мы ели досыта добытого оборотнем мяса и не зависели ни от морозов, ни от деревенских запасов хлеба. Крохотного огородика на не выжатой многолетними урожаями земле с лихвой хватало на двоих. Здесь же всё было иначе. И правда, куда податься целой деревне, уже с осени ценящей горстку зерна выше мешка с золотом? Зимой деваться некуда, а по весне речка, и так никогда не бывшая особо рыбной, разлилась и наверняка отрезала путь к лесным харчам. Иные деревни, кто поближе к тракту жили ремеслом да торговлей. Но Доедам торговать было нечем, да и не с кем, а значит, нечем и кормиться. Пытаться добраться до соседей, если и получится, бесполезно — сами хлебом да водой перебиваются. Но как можно оголодать настолько, чтобы человека заесть?
— Богов прогневали. Теперь не отмоетесь, — безнадёжно заявила я.
