— А что нам те боги?! — вскричала старуха. — От голода не спасли, а наказать нас спустятся? Так пуш-ш-шай спускаются! Я им в зенки-то их сытые плюну!
— Лесовика бы попросили, полевика… Авось не бросили бы.
Старуха так издевательски расхохоталась, что я пожалела о сказанном. Вряд ли здесь верят в помощь добрых духов. Вряд ли в неё здесь верили хоть когда-то. Здесь бог был лишь один и имя ему — Голод.
Я осмотрелась. Поворошила кучу тряпья, явно не по возрасту и не по размеру хозяевам дома. Брезгливо тронула полный монет мешок. Вспомнила дорогой стол, слишком большой для здешней кухни, явно притащенный в логово из другой избы. Уж не жадность ли завела так глубоко в лес первых поселенцев? Не давящая ли на грудь злоба заставила выстроить избы вдали от людей, от дорог? Нет, голод одолел здесь остальных богов задолго до тяжёлой зимы.
— Мы ведь не звери какие, — продолжала старуха и чирк точилом по ножу. — И в голову никому бы не пришло человечинки попробовать, — бабка так мерзко причмокнула губами, что сразу стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился. — Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, ногу почитай вовсе снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет и сам мучается.
— И вы его?.. — с ужасом поняла я.
— А что, милка, ты б, небось пожалела?
Я ошалело кивнула, не сразу поняв, что собеседнице этого не видно:
— Выходить можно. Подлечить…
— И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты, небось, никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Наш охотник, когда слёг, сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет. Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж, ни то сам не выдержал, ни то помог кто, с рассудком от голода помутившимся, да только хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. А там уж пошло. Кто старуху невменяемую — тюк топориком, мол, с лестницы свалилась, да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А там уже кому повезёт…
Чирк.
— Я смотрю, вы самые везучие оказались. Здоровье крепкое?
— Нет, милая. Здоровье у нас сама видишь какое. Дед тот вообще не ходок — ему сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хорошим был человеком — не давал родичей в обиду. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.
— Неужели?
— А как? — всплеснула руками старуха. Я, конечно, не видела, как она ими всплеснула, но говорила так, будто я глупость какую спросила. — Мы ж сына любили больше жизни!
— Видимо, всё-таки не больше, — хмыкнула я.
— Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да не утерпела. Умирать страшно, знаешь? — знаю. — Так уж вышло, что вывернулась, а теперь уж и не изменишь ничего. Живём, как можем.
И говорила она это так просто, буднично. Как о попавшем в капкан зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.
Чирк!
— Ты — старая сумасшедшая тварь, — отчеканила я. — Ты убила и сожрала собственного сына. Вся ваша деревня — нелюди, готовые глотки друг другу перегрызть. Ох, прости, уже перегрызшая друг другу глотки. И ты со своим ненормальным дедом не спасёшься, а сдохнешь позорной и одинокой смертью. И я очень надеюсь, что там, где вы окажетесь после, вам обоим припомнят жареное мясцо.
Старуха должна бы отворить дверь да кинуться на меня в злобе. Но не зря она оказалась одной из последних выживших в деревне. Умная.
— Хитра… — протянула она. — Ты, небось, надеялась, что я драться к тебе полезу? Нет уж. Ты девка здоровая, старую женщину и зашибить ненароком можешь. Муж-то мне сейчас сама видела, какой защитник. Ты давай-ка охолони там маленько. Потом потолкуем.
Хлопнула дверь. Старуха вышла в сени. Я выругалась и пнула ногой подвернувшуюся кадушку.
— Эй-эй! Не бузи там! — пригрозил дедок.
— А что, отец, — весело крикнула я, — вы меня целиком запечёте али по частям резать будете? Может, вам рецептик какой присоветовать?
Дед засмеялся, хлопнул себя по бесчувственному колену:
— От молодца! Люблю весёлых! Ты правильно, правильно. Не расстраивайся. Мы ж все не вечны, верно? Всё едино в мире. Вот мы благодаря тебе ещё месяцок протянем, добрым словом помянем. А там и тебе воздастся. На том свете.
— А может, лучше вам воздастся, а я поживу пока?
— Нет, дочка. Ты уж извини. Старым помирать куда страшнее. Это молодость шальная, бесстрашная. Вот доживёшь до моих седин… — старик залился каркающим смехом. — Ой, умора! Что это я? Не доживёшь ведь уже, ой не могу!
