Агриппина вышла замуж через месяц. Перебралась в город, с ходу продав всё деревенское имущество до последней рубахи (на память забрала только медвежью шкуру. Была ли это шкура того же зверя, что задрал её первого мужа, неизвестно, но, на всякий случай, об Агриппине до сих пор никто дурного слова не сказал. Напуганный хлюпик перестал быть таким напуганным, приосанился и даже начал напоминать мужика, продолжая боготворить и робеть только перед супругой. Маленькая харчевня вскорости выросла в огромный постоялый двор, где с удовольствием и бесплатным ужином принимали бывших односельчан. Плата за общую комнату для нас была символической, поэтому караван невест уже который год останавливался в "Весёлой вдове" (иронию названия не оценил разве что ленивый, а пока ещё живой второй муж сам с удовольствием над ним подшучивал). Переночевать во "Вдове" считалось хорошей приметой, поэтому традиционно девушки терпели дорожную пыль и полуденную жару, лишь бы приехать в Малый Торжок к вечеру, а перед рассветом успеть с комфортом расположиться на центральной площади.
Меня, в отличие от прочих "засланок", не радовала возможность покрутиться перед городскими красавцами. Перспектива следить за Любавой — тем паче. А вот возможность выехать в настоящий город… От восторженных девиц сбежать нечего делать, а дедок Нафаня, подрёмывающий на козлах, пока возок поспешно заполнялся товарами, сам говорил, что следить за бойкими девками не нанимался. "Ишь, чего удумали, — посмеивался он, сплёвывая шелуху от тыквенных семечек под ноги голове. — Не стану я за ними приглядывать. Отвезти — отвезу. А следить — тьфу! Мне ещё здоровье дорого".
Вот и выходит, что я буду сама себе хозяйка. Это не с мамой на ярмарку ездить, когда тяжеленные корзинки оттягивают руки, а бегать по площади предстоит ещё долго, потому что, видите ли, у той говорливой старухи цыплята на целую серебрушку дешевле выходят". Впереди полуденным дрожащим воздухом маячила первая самостоятельная поездка. Совсем взрослая стала. Может, и правда до женихов недалеко?
Не успели девки рассесться и поудобнее переложить кузовки с узелками, Нафаня, молодецки присвистнув, припустил подальше от дома. Не то чтобы он так торопился доехать до Торжка, скорее, мечтал сбежать от сварливой жены и вдоволь напиться кваса в "Весёлой вдове", который, всем известно, будет покрепче некоторых медовух.
Серый так и не появился. Я вздохнула, но махнула рукой, решив даже не обижаться. Чего с этих мальчишек взять? Конечно, прогулка по каменным городским улочкам стала бы куда веселее с другом, но и без него я неприятностей… то есть, развлечений себе сыщу.
От леса легко дуло холодком, облитые свежим, выспавшимся солнцем поляны пестрели разнотравьем — от салатовых, поверивших в бабье лето, робких ростков до проживших долгую жизнь почти жёлтых сухих остовьев и крепкого сухостоя, поднявшегося за лето не меньше чем на аршин[iv]. Старенькая Иголка, лошадка, до того бойкая и вертлявая в молодости, что даже в упряжке всегда нетерпеливо приплясывала, тяжело часто вздыхала, предчувствуя дальнюю дорогу. Конечно, думала она, вы женихов искать едете, товары везёте… А я тут при чём? Сами бы и впрягались!
Не так уж много красавиц на выданье родили этой осенью Выселки. Бабки который год трагично предвещали, что вымрет скоро деревня, отдаст всё до последнего городу, как Мать-Земля. Баба Софа, самая старая (это все знали) и мудрая (по её словам) шепелявила, по-вороньи предвещая беду: "Шкоро, Шкоро деревня рашшшыпетшя! Ничаго от наш не оштанется, токмо пыль! В штаром швете жили в мире ш природой — лешим кланялишь, домовых привечали. Так и они наш покой штерегли, лихо не пушшшали, болезни прочь гнали. Берегли штало быть. А теперича что? Забыли шилу предков! Не уважаем. Ни штар ни млад уже не помнит, как ш Матерью Шырой Землёй заговорить. Вымрем мы. Ой вымрем… А не вымрем, того хуже — от корней отойдём, шилу швою потеряем. Эх!".
В телеге, не считая деда Нафаню, нас было четверо. Точнее, три невесты и я, малолетняя. Люба в десятый раз заботливо переупаковывала пирожки хитрым способом, чтобы тесто не прокисло, дышало, но и не зачерствело за целый день. Зря волнуется. Её пирожки и через седмицу получше иных свежих — мягкие и воздушные. Если доживают. Хотя будь они твёрдые и на вкус как кора, всё одно разобрали бы. У румяной и осанистой красавицы мужики всё подряд скупят, да ещё и доплатят за добрую улыбку.
