А ко вторым петухам мы услышали женские крики. Сначала испуганные, но быстро переросшие в ругательства. Мы с Серым, спавшие урывками, первыми ринулись к окну. Из харчевни выбегал сам городничий. За ним неслась Агриппина в разорванном платье, встрёпанная и с наливающимся синяком на пол-лица. Она потрясала сковородой на длинной ручке и что есть мочи вопила:
— Люди добрые! Вы посмотрите! Да где ж это видано, к честной женщине приставать! Дай плюну в зенки бесстыжие!
Вот оно что! А я, дурёха, напридумывала страстей про Агриппину! Она, небось, сама знать не знала, как от неугодного воздыхателя избавиться. Видать, решил охальник, что Тихона этой ночью в живых не стало. Раньше всё лисом вился, а теперь решил ястребом добычу скогтить. Вот только наши выселокские бабы тоже не лыком шиты. Сразу видно, умеет весёлая вдова за себя постоять — Лагодум за спину-то неспроста держится. Прилетело в отместку за поставленный синяк.
Окна наполнялись любопытными лицами. И без того выглядящий побитым (ай да Агриппина!) Лагодум вовсе перепугался:
— Да кому ты нужна! Старая самовлюблённая баба! Я тебе жизнь предлагал устроить!
— Устроить?! Люди-и-и! Этот паскудник заявил, что мужа моего убить пытался!
— Ничего я не заявлял! Не слушайте сумасшедшую бабу! Надо она мне больно! — тут же нашёлся отвергнутый ухажёр.
— Вон пошёл, мерзавец! Ещё приставал ко мне! Чтоб ноги твоей в моём дворе не было!
— Не больно-то и надо! Дура-баба, счастья своего не видишь!
Все следующие дни Агриппина и Тихон не отходили друг от друга, как молодожёны. Провожая, счастливая семья благодарила нас и божилась, что не откажут ни в какой просьбе. Попутчицы по перегону всё недоумевали, чем мы успели заслужить такую любовь хозяев.
Городничего так и не взялись судить. Целая улица видела его позор, но никто не решился подтвердить, что он избил (гм…пытался избить) приглянувшуюся женщину. Наёмников, которые могли бы указать на заказчика, тоже не нашли. Впрочем, история быстро забылась.
Городничего той же осенью загрызли волки.
Малый Торжок вырос. Называть его малым язык не поворачивался. В прошлый раз я ездила сюда на ярмарку, на осенний перегон баб. Ох, точно. Помню, по возвращении Петька, не умевший найти себе места в отсутствии тайной (видимо, только для него) любви, со слезами бросился Стасе в ноги и тут же, при всей деревне позвал замуж. Помню, как и Стася, зардевшаяся, смущённая, кинулась на шею к подруженьке Заряне, не зная, как себя вести. Они поженились в тот же год, а покуда и я доросла до замужества, успели народить двоих красавцев (в отца) чернобровых (в мать) ребятишек. Заряна тетешкалась с ними, как со своими, и всё отказывалась выпускать из рук. Мать всё ставила мне разумную пару в пример. Интересно, как они сейчас?
— Жена! Ты, чать, уснула? Али померла?
Серый неуважительно попинывал меня в бок. Я только пригрелась на солнышке, довольная, что во время привала все дела удалось свалить на Надею. Мужичок напевал под нос похабную песенку и помешивал кашу опалённым в костре сучком. Опять привкус гари будет.
— Не дождёшься, — отрезала я и встала, опираясь на заботливо подставленную руку, — как твои… царапины?
Последнее слово я презрительно выделила — так муж называл полученные в недавней драке раны, категорически отказываясь превращаться в волка для их более скорого заживления.
— На месте, что им сделается, — отмахнулся Серый.
Я тяжело вздохнула, понимая, что не смогу переубедить упрямца. Дал бы хоть перевязку сменить — руку вон как разнесло.
— От Надеи избавимся и займёмся, — угадал Серый мои мысли, — не хочу мужика ещё больше пугать. И так насмотрелся страстей — ночами от кошмаров просыпается.
Я глубокомысленно, копируя взгляд мужа, покосилась на бывшего разбойника.
— Избавимся — значит отведём в Торжок, — поспешно поправился Серый.
Город с нашей полянки просматривался хорошо — с холма виднелись теснящиеся на равнине здания. Малый Торжок, как диковинное животное, выкидывал щупальца посадов всё дальше с каждым годом. Словно грелся на солнце, растопырив пальцы, как я только что. Я невольно занервничала. В город было страшно приезжать даже деревенской девчонкой, что уж говорить о дикарке, второе лето живущей в глухом лесу. Надея неправильно истолковал пристальный взгляд:
— Не извольте беспокоиться! Чуть поторопимся и к вечеру дойдём.
Дойдём, куда ж мы денемся. А вот что нас ждёт там? Может, я перепугаюсь, завернусь в плащ и запричитаю как блаженная. А может, того хуже — мне понравится в Торжке, и я не захочу уезжать.
— Тудыть твою растудыть! — Надея дул на ошпаренный кашей палец и мало не плакал, обиженно демонстрируя ожог. Ну что за дитё малое?!
— Иди сюда, горе луковое, — у меня ещё оставались при себе кое-какие травки и мази. Шелковица бы помогла, да её пришлось бросить при побеге — не успела настояться. Ничего, и зверобой сойдёт.
Надея бережно придерживал смоченную настоем тряпочку, точно ему в лютом бою руку отсекли, а я приживила:
— Чаровница!
