— Да не считала я! — с обидой воскликнула Настасья.
Мирослав призадумался. Да, это жена дурака сваляла. Гринька теперь, вроде как, полноправный жених. Сваты были. Выкуп отдал. А что невесту не увидел, так то и не требуется. Испокон веков с родителями сговаривались. Не нынче, конечно. Раньше. Не о таком зятьке мечтал Мирослав. Гринька тот только командовать горазд. Сам ни дров не наколет, ни даже отцу не поможет. По хозяйству толку от него никакого. Человеком тоже вырос не великим. Беда да и только. Мужчина топнул ногой, спугнув со скамьи вернувшегося домой кота:
— Да ну его, — в сердцах крикнул он, — сам дурак. Скажем, вперёд лошадей побежал да неправильно твои слова истолковал. Вернём деньги и все дела. Ты ж из них ничего не брала?
— Даже с места не трогала! — возмутилась Настасья.
— Ну вот. А не срастётся, не отдадим дочку и всё. Что у нас, времена дикие, чтобы сговор отменить нельзя было? То ж только сговор, а не свадьба.
Настасья схватилась за голову:
— Нам голова жизни не даст. Любимого сыночка обидели! Позор какой! Что люди скажут?!
Мирослав сплюнул на пол и даже растирать не стал:
— А то нам дело до их свар! Нихай думают, что хотят. Я дочку за этого хлыща не отдам. Я Серого в зятья хочу.
Настасья виновато зашмыгала носом. Муж подозрительно на неё покосился:
— Жена, что не так с Серым? Сознавайся.
— Ну… Фроська же меньше седмицы назад говорила, что он ей не люб. А тут сразу замуж…
— Так это дело недолгое. Молодые-горячие. Нас-то помнишь?
Мирослав игриво потискал женино бедро. Настасья малость успокоилась и положила голову ему на плечо:
— А я решила, что Фроське подумать надо. Чтобы он её точно не неволил.
— Та-а-а-к?
— Я его в Пограничье за Перегудой отправила. Якобы на свадьбу. А Фроська бы покамест поостыла и своим умом бы думать начала.
— Бабы, когда своим умом думают, только беды кликают, — в сердцах бросил Мирослав, — отстань от молодых. Хотят жениться — пусть женятся. От нас не убудет. Всё одно вместе постоянно бегают. Станут бегать с детишками. Невелика разница.
— Детишки — это хорошо, — мечтательно протянула жена.
— Хорошо? — переспросил муж многозначительно.
— Охальник, — отмахнулась Настасья, смеясь.
Но спать всё-таки пошла.
Умные люди ложатся спать с заходом солнца, а стоит ему показать край обтёртого влажным туманом лица, тут же встают. Дома мы так и делали. Потом, прячась по лесам от неугомонных преследователей, приучились спать урывками, проваливаясь в небытие при любой возможности прикрыть глаза, и так же быстро вскакивая, продолжая бежать днём и ночью, как только слышали выбивающийся из лесной песни звук.
В цыганском лагере мы выспались. Боги, как давно я не чувствовала себя такой отдохнувшей! Наверное, не так много времени прошло с тех пор как мы, утомлённые сказками и песнями весёлой Лачи, залезли, наконец, под шерстяное одеяло. Но это одеяло оказалось сухим. Оно не прижималась поутру к нам мокрыми от тумана щеками. И нам не нужно было тащить его на себе десятки вёрст, чтобы развернуть к ночи. И от этого утро казалось настолько добрым, насколько это вообще возможно в нашей жизни. А когда-то я мечтала об огромном доме, курах, которые сами поутру найдут, что поесть и вы йдут погулять, завтраке из свежей малины, которую прямо в постель мне принесёт любимый муж… Как же глупа я была. Сухое тёплое одеяло — вот оно настоящее счастье.
Серый, кажется, полностью разделял мою радость. Он не вскочил, по обыкновению, затемно, не бросился обнюхивать окрестности, не торопил меня продолжить путь, пока след не нашёл кто недобрый. Он сквозь сон притянул меня к себе и мирно сопел, по-щенячьи подрагивая ножкой. А может, и правда когда-нибудь наше путешествие закончится? Будет и дом, будут и куры. И, кто знает, вдруг просыпаться станем уже не от треска случайной ветки, внушающего страх, а от топота маленьких ног.
