— За седмицу, если нигде не задерживаться, туда-обратно обернусь. Всех родственников соберём. От меня, уж не обессудь, только тётка Глаша будет. Зато каких она пирогов богатых состряпает! А рубаху, рубаху-то ты мне вышить успела? Признайся, на меня ж кроила?
Я, чуть не плача, слушала, как Серый рисует наше прекрасное будущее. Будущее, которому не суждено сбыться. Стоит мне открыть рот, и Даждьбог[i] весть, будет ли парень ещё когда-нибудь так счастлив, как сейчас. Его глаза лучились солнцем, а из моих не удержалась, потекла вода.
Я ударила кулаком по стене, выругалась, потирая ушибленную руку, решила больше так не делать и заключила:
— Дурак ты, Серый. Мама тебя просто спровадила подальше, а замуж меня уже за Гриньку сговорила.
За окном давно стемнело и в открытые ставни то и дело заглядывал любопытный холодный ветерок. Но Настасья Гавриловна не закрывала их. Ёжилась, куталась в старый материн шерстяной платок, щурилась и упрямо вышивала выбеленное полотенце. Иногда всхлипывала. Вчера она совершила огромную глупость и теперь понятия не имела, что с ней делать.
Сказать по правде, она и не собиралась насильно гнать дочку замуж. Хотела привести парней на смотрины, чтобы Фроська перестала дичиться. А то ж, окромя друга своего, других мужчин знать не знает. Серый-то неплох. Парень крепкий, хоть и тощий. Ленивый, правда, как и все мужики. Без хорошего пинка за работу не возьмётся. Зато как возьмётся — любое дело в руках спорится. Ну и пусть, что почти сирота без гроша за душой (от Глашки-то небось помощи на свадьбе не дождёшься!), зато Фроську бережёт. Они и сами не бедствуют, помогли бы молодым первое время. Но дочка заявила, мол, не люб он мне. А коль не люб, так почему бы на других не посмотреть? Но у младшенькой и тут всё не как у людей. Обозлилась да ну бежать. С тем же самым Серым. Ну мать и осерчала, чего уж тут. Такое дело хорошее устроила, а ей в ответ позор!
А тут ещё сын головы…
Настасья и думать не думала, что кто-то из пришедших вчера взаправду вздумает свататься. А гляди-тка, Гринька сыскался! Да с настоящими сватами, безо всяких смотрин. А они ж дружны раньше с дочкой были. Ну чем не жених?
Дверь тихонько скрипнула. На пороге показался Мирослав Фёдорович, подслеповато поискал в полумраке фигуру жены.
— Ну чего ты, — обратился он к кадушке на скамье, — спать пошли.
Настасья шмыгнула носом. Обознавшийся муж, проходя мимо печки, стянул старое одеяло с полатей, запеленал жену, как малого ребёнка, и закрыл окно.
— Чего мёрзнешь? Осень на дворе. Простыть хочешь?
— Я сейчас, — всхлипнула женщина, — работу закончу и спать.
— Плачешь никак? — догадался Мирослав. Ещё один всхлип стал ему ответом.
Мужчина испуганно заметался по комнате, не зная, как унять слёзы любимой. Жена поймала его за рукав, притянула к себе и зарыдала в голос, пряча лицо на мужниной груди:
— Ой, я дура-а-а-а!
— Да с кем не бывает, — отмахнулся Мирослав Фёдорович, — ну перебила посуды. Новую купим. Не беда.
Настасья вскинулась и прописала мужу оплеуху — понимай причины расстройства жены.
— Ай! А что тогда?
— Да я же Фроську сдуру просватала!
— Да, жалко парня, — искренне пособолезновал Мирослав, — но Серый — малый боевой. Ничего, справится.
— Да не за того! — воскликнула Настасья и снова разревелась.
— Как не за того? Они ж сами за благословением приходили.
Рыдания жены усилились, грозя перебудить весь дом. Мирослав присел рядом и крепко обнял суженую.
— За кого ты её?
— За Гри-и-и-иньку!
Мирослав Фёдорович сплюнул под ноги и тут же растёр, пока жена не заметила. А то влетит. Ещё раз.
— Ну, это ты дура.
Настасья от возмущения даже прекратила рыдать.
— Она ж его терпеть не может, — пояснил муж, — да и я, признаться, тоже. Давай мы её лучше за Серого? — с надеждой заглянул он в глаза жене, — с ним на щелбаны в карты — милое дело!
— Да я бы и рада. Всё дурья моя башка…
Настасья Гавриловна исподлобья глянула на мужа и тот, сообразив, бросился убеждать её в обратном:
— Да ты ж как лучше хотела. Любая баба дочку за сына головы сговорить попытается… Кто ж знал, что получится?
— Да не пыталась я! — возмутилась Настасья, — он сам со сватами явился. Ну кто, скажи мне, кто со сватами на первые смотрины приходит?
Муж ухмыльнулся, вспоминая, как в своё время перед смотринами невесты убеждал соперников, что им и идти-то никуда не надо. С нежностью посмотрел на немалый кулак и подытожил:
— Тот, кто очень хочет жениться.
— Я сдуру ляпнула, понимаешь? Со злости. Забирай, мол. Сами решайте. А он… Я же не знала, что он серьёзно. Спрашивает выкуп какой?
— А ты?
— А я и заявила, не меньше сотни…
— А он?
— А он кошель от пояса отвязал, на стол кинул и ушёл.
Мирослав нашёл взглядом мешочек на столе, с трудом поборов любопытство, остался сидеть с женой.
— Я потом подошла, глянула… А там и правда золото, — Настасья шумно высморкалась в передник, воровато глянула на мужа и тут же сняла испачканную тряпку, кинула на скамью.
— Сотня? — придирчиво уточнил муж. А то Гринька, чего доброго, сунул в мешок половину монет, а возвращать будут, спросит, мол, где остальные? Украли? С этого станется…
