– Следственная бригада прилетела, – решил Одуванчиков. – С ними должен пожаловать и майор Смурнов. Он знает Бацаева в лицо, дрался с ним когда-то. Сумеет, надеюсь, опознать.
Так и не дождавшись, когда его жена придет в себя после мощного успокоительного укола, эмир Нариман Бацаев собрался покинуть родной дом, показавшийся ему чужим. Он обнял мать Джавгарат, пожал руку брату Омахану, постоял рядом с Гульнарой, поправил плед на ее ногах, посмотрел на часы и взял за цевье свой автомат.
– Мне пора. Дела не ждут, и люди ждать не будут. На днях еще раз загляну, тогда и поговорим.
Он бросил взгляд в сторону Омахана, словно предупреждал о предстоящем разговоре его одного, и вышел. Проводить его пошла только старая Джавгарат, и эмир невольно подумал, что, кроме матери, он в этом доме никому больше не нужен. Даже жене, которая скрыла от него связь дочери с полицейским. Может быть, и сыновья не ждут возвращения отца. И чего Гульнара добилась своим поведением? Только того, что дочь будет теперь однорукой. Может быть, она просто не хотела расстраивать отца, но результат остался прежним – прострелена рука девушки.
Его даже не интересовало, жив или мертв старший лейтенант полиции, якобы жених Алмагуль. Это «якобы» появилось и укрепилось в голове эмира после того, как его посетила мысль, что старший лейтенант познакомился с его дочерью специально, чтобы устроить охоту на ее отца.
Старая Джавгарат снова проводила его только до калитки, дальше ей идти он запретил.
– Не ходи, мама. У меня мужские дела, которые не делаются в присутствии женщин.
– Когда ты дрался в клетке, разве в зал женщин не пускали? Я видела по телевизору, там были и женщины.
– Это, мама, совсем другое. Там спорт. И я был просто боец. А сейчас я боец другого качества. Я дерусь насмерть. Я волк. Меня так и зовут – эмир Волк. А женщинам бывают не по вкусу волчьи бои, где главенствует смерть. В живых останется победитель.
– Ты специально пугаешь меня, Нариман? Я разве заслужила такое к себе отношение? Один сын думает только о том, как бы заработать побольше. Другой думает, кого бы убить, кому бы по-волчьи вцепиться в глотку. А что мне остается? Что я должна делать? Ждать, когда сыновья насытятся? Твой брат никогда не остановится. Ему всегда мало. Он хочет весь мир, и сразу. А когда насытишься ты? Когда прольется много крови? По твоей вине прольется кровь ни в чем не повинных людей, как сегодня пролилась кровь твоей дочери. Когда ты насытишься, скажи мне, сын, когда? Только сытый волк не жаждет крови. Когда же наконец ты будешь сыт?
Джавгарат ухватила его под локти и стала трясти, а он и не сопротивлялся. Он трясся в ее руках, тряслись плечи, голова. Ей казалось, что она сильная, что она в состоянии остановить сына, не дать ему идти дальше тропой Волка. Наконец Нариману это надоело. Он слегка напрягся, и Джавгарат вдруг увидела, что ее сын больше не трясется.
– За что мне все это? Зачем мне такие сыновья? – Она села прямо на утрамбованную землю перед калиткой и заплакала. – Я ведь когда-то мечтала гордиться своими сыновьями. И отец об этом мечтал. Слава Аллаху, он не дожил до времен, когда кто-то по вине его сына стреляет в его внучку.
«Откуда она знает?» – возник вопрос в голове эмира. Он знал о своей вине, но не хотел этого афишировать. Но и спрашивать мать о чем-либо он тоже не хотел. Не хотел заставлять ее даже думать об этом. Женщина многое чувствует. Это ей дано от природы. Но Джавгарат начнет накручивать ситуацию, и неизвестно, к какому выводу она может прийти и что надумает сделать. Также эмир не желал оправдываться. Сказать честно, что он отдал приказ снайперам расстрелять «ментов», невозможно. Он же не отдавал приказ стрелять в Алмагуль! Это была личная инициатива Вахи. Но он Ваху не остановил. А ведь мог же! Эмир чувствовал, что совсем запутался в ситуации, ему захотелось присесть рядом с матерью перед калиткой, вытереть слезы на ее глазах и сказать ей, что он никуда не пойдет. После этого вместе с ней войти в дом, попросить брата спрятать автомат так, чтобы эмир сам не смог его найти, и навсегда остаться дома. Пусть даже в подвале или на чердаке, но дома.
Но что тогда станет с его пятнадцатью людьми, которые поверили в него и пришли сюда вместе с ним? Что станет с Абдул-Меджидом, который вернется к отряду раньше, чем он, эмир, который сам дал старику только три часа, чтобы увидеть внуков? Разве можно их всех бросить на произвол судьбы? Маленький уродец Абубакир, такой верный и преданный вот уже столько лет. У него ведь только тело уродливое, а душа живая, тонко все чувствующая. Или мрачный великан Нажмутдин Омаров, такой наивный и ранимый, несмотря на грозный вид, хмурый тяжелый взгляд и внешность непробиваемого великана. Или снайпер Ваха Чохкиев, готовый пустить пулю в сердце любому, кто скажет слово против эмира Волка или Абдул-Меджида – старика, но все же учителя и наставника Волка. Разве можно оставить их и всех тех, кто поверил ему и пошел за ним в его родное село?
