За всю зиму я не увидела ни одной живой души. Расчищала снег вокруг хижины, чинила по мелочи то, что сломала буря. Я вроде как сама себя сослала на каторгу и, звеня цепями, дробила камни в карьере, пытаясь сделать хоть что-то полезное, чтобы искупить свою вину. Заколотила окна досками, укрепила крыльцо, собрала все обломки. Наверное, так я и свою жизнь перестраивала. Каждый гвоздь в прохудившуюся крышу был моим шагом к искуплению.
Я мерзла и очень страдала от одиночества, однако никому бы в этом не призналась, ведь я всегда заявляла, что мне лучше одной. От людей одни неприятности. В них сквозит пугающая тьма. В природе такого нет. Эту тьму я видела в Крегаре, в Пенелопе – из-за того, что она сделала с Билкером и с отцом, – да и во мне. И все же в этой тьме есть место свету, и мне понадобилось несколько зимних месяцев, чтобы это понять.
Я растапливала снег, чтобы получить воду, и ставила ловушки, чтобы добыть мясо и шкуры, не особо надеясь, что в них что-то попадется. Я считала, что я того не заслуживаю, и природа была со мной согласна. Ловушки чаще всего оказывались пустыми, и лишь редко удавалось добыть голубей. Мясо у них вкусное, но в те месяцы еда ложилась пеплом на языке и камнем в желудке. Когда я засыпала, в голове как будто проектор в кинотеатре включался, и перед глазами проплывали воспоминания: темные времена, что мне пришлось пережить, и решения, которые приходилось принимать. Вновь и вновь мою спину обрабатывал нож преподобного. Я чувствовала дыхание человека-кабана, навалившегося на мою грудь. Видела малыша Джоша, лежащего в луже крови; я ведь совсем чуть-чуть опоздала, чтобы его спасти. И посреди поляны рыдал светловолосый мальчик. Разбуженная выстрелом, я просыпалась в поту и в слезах. Вина и страх превратили воспоминания в царапины дьявольских когтей внутри моей головы.
Я не раз думала о том, чтобы прорубить на реке лед да и ухнуть в воду. Или о том, чтобы просто уйти по снегу – без шапки, без куртки и без надежды. Еще можно нажать на курок – и тогда все закончится. Воспоминания срывали двери в моем мозгу с петель. Каждую ночь, когда я закрывала глаза, я видела малыша Джоша – он улыбался и протягивал рисунок, на котором я была частью семьи. Я видела Мисси – бедную женщину, которую привела прямо в лапы Крегару; она показала мне, что такое доброта. Я видела Крегара и охотника, маму и папу, Лайон и Пенелопу, и все они смотрели на меня с презрением.
Лишь один краткий миг дал мне надежду, что жизнь все-таки продолжается. Я счищала свежий снег с крыши – его навалило столько, что дерево не выдержало бы, а желания все чинить по новой у меня не было. Я сбросила с крыши здоровенный ком – а потом увидела: за рекой, среди деревьев в дальнем конце луга, между сугробами проскользнул волк. Я не разглядела, был ли то мой Волк, но ведь не исключено, и от этой мысли мне полегчало.
Через восемь месяцев снег начал таять, и я почувствовала, как камень, лежащий на сердце, дал трещину. Ведь весна – начало новой жизни, и, может быть, я тоже смогу начать все сначала. С чистого листа.
Однажды, когда снег почти стаял, а я закончила чинить хижину и как раз рубила дрова, на реку Тин вернулась Пенелопа.
Я ВЫРОНИЛА топор и уставилась на нее.
– Привет, – сказал Пенелопа.
– Привет, – ответила я.
У нее под глазами залегли темные круги, и она похудела с тех пор, как я последний раз ее видела. Возле дома Томпсонов. За час до того, как Крегар убил мальчика. В другой жизни.
Я подбросила в печку дров и поставила чайник. Мы немного посидели в тишине, и мне было не по себе, оттого что она здесь, рядом. Я не знала, что ей сказать.
– Чем ты здесь всю зиму занималась? – спросила она, рассматривая пустые пакеты из-под лосося, бумагу и карандаш на столе.
Я пожала плечами.
– Да так, то одним, то другим.
Я не узнала свой голос, слабый и хриплый. А потом до меня дошло – я месяцами ни с кем не разговаривала.
Пенелопа взяла лист бумаги и посмотрела на корявые буквы.
– Тренировалась?
– Иногда. Как думаешь, все правильно?
Она отложила бумагу, достала из сумки что-то, завернутое в ткань, и протянула мне. По весу я сразу догадалась, что это. Развернула его, и губы растянулись в улыбке.
– Мой нож?
В последний раз я видела его, когда он воткнулся в плечо Крегару.
Крегар, кровь и вина все эти месяцы кружились в моей голове. Менялся лишь ведущий в танце.
– Мне его отдала Лайон, – сказала Пенелопа. – Но он не мой.
Я чувствовала, словно ко мне вернулся старый друг, когда держала клинок, отмытый от всех ужасов, что я сотворила. Я поблагодарила Пенелопу.
– Как ты? – спросила я.
– А ты как думаешь? – раздраженно спросила она.
– Если ты пришла сюда драться, то начинай. Мне еще дров нарубить надо.
Пенелопа немного помолчала, вроде как пыталась собраться с мыслями и успокоиться. Потом полезла в карман и протянула мне кусок газеты.
Неразборчивые черные буквы и фотография. Крегар. Он не висел на дереве, а сидел возле каменной стены, и его руки были связаны за спиной. На груди чернели пятна.
