Всё приходит в движение. Ламонт и Пьер диван вместе со мной и Катей переставляют на кромку благоухающих роз и лилий у стены. Второй диван вместе с Арианом переставляют ближе к лестнице на второй этаж.
Запустив кондиционер, Лерм жестом фокусника раскладывает журнальный столик, увеличивая его площадь втрое.
— Да начнётся пир, — возвещает он.
— Сначала надо бы еду выставить. — Дьаар осторожно косится на остальных, будто проверяет эффект слов.
Мужчины, кроме царственно возлежащего на диване Ариана, набрасываются на тележку, звенят тарелками и блюдами, выпускают из-под колпаков мясные запахи, откупоривают вино и тащат, тащат это всё с бокалами на столик, в центр которого Пьер ловко устанавливает торт с моим портретом, а Ламонт под шумок подпихивает букет лилий в трёхлитровой банке. Именно этот манёвр позволяет Васе опередить его и вновь устроиться у моих ног. Пьер, подтащив блюдо со стейками, успевает занять диван. Остальные усаживаются на пол, прихватывают куски мяса, порывисто отгрызают, начисто забывая о человеческих манерах. Лерм разливает по бокалам и в миску Ариана вино, хвастается:
— Из погребов Амата.
— О, — дружно одобряют гости.
Они принимают из его руки бокалы, но ни единым взглядом или мимическим движением не выдают отношения к тому, что мизинца их гостеприимного хозяина не хватает. Меня же жутко тянет рассмотреть, как зажила рана, и в то же время стыдно за бестактное любопытство. Но оно побеждает, и когда Лерм подаёт бокал, в упор смотрю на его руку: место зарубцевалось так основательно, словно прошло несколько лет, а не двое суток.
Вскидываю взгляд на лицо Лерма, он слегка улыбается, будто понимает и принимает мой интерес. Но нет в нём ни злости, ни боли, как нет у остальных злорадства или недоумения. Все они, от главы стаи до отпрысков глав стай, безропотно и с уважением принимают наказание князя. У людей такую покорность власти я представить не могу.
Хотя и здесь есть паршивая овца, ведь кто-то хочет меня убить.
— За здоровье жрицы! — Хором звучат голоса. Бокалы взвиваются вверх, к потоку гонимого кондиционером воздуха, и к запахам цветов и жареного мяса резко примешивается терпкий хмельной аромат. — Долгих ей лет!
Очень актуальное пожелание. Вино подслащает горечь этого осознания, теплом прокатывается по пищеводу и отдаётся лёгким звоном в голове. Знаменитое креплёное вино Амата.
— Вот теперь да начнётся пир! — выдыхает Ламонт, и все опять жадно набрасываются на мясо, норовя утащить кусок из тарелки соседа.
Первые мгновения эта дикость, мельтешение рук, вырывание кусков чуть не изо рта, больше похожи на кошмарный сон, но хмель затирает во мне цивилизованно-брезгливые нормы, гасит привычное человеческое, и в битве за лучшие куски мяса я нахожу очарование первобытной силы. Лучшие самцы — каждый как с картинки: сильный, широкоплечий — сражаются за еду, хищный азарт преображает их лица, движения полны звериной грации…
Сидящие рядом Вася и Дьаар ухватываются за один стейк, тянут каждый на себя, порыкивая и скаля белоснежные зубы. Резко дёрнув, Дьаар заваливается набок, и вылетевший из середины кусок стейка приземляется на Пьера.
— Ты мне трусы испачкал! — подскакивает тот и оттягивает кружевные оборки с тёмными пятнами жира. — Мои любимые!
Ответ ему — всеобщий взрыв хохота. Обиженно поджав губы, Пьер садится и оттирает любимые трусы салфеткой. Шутливая борьба за мясо и вино продолжается…
— Вот всё, что ты просил, — нежнейший женский шёпот выталкивает из темноты, где Пьер, обхватив меня за плечо, качает красными трусиками и сетует:
— Понимаешь, они все прикалываются, а я просто кружева люблю, фетиш у меня такой. Я их просто люблю.
— Спасибо, — отзывается Ариан, окончательно вырывая из объятий кошмарного сна: когда вчера подвыпивший Пьер доверительно жаловался на шутки над своим фетишем, он сидел на полу рядом, меня не трогая, и качал бокалом вина, а не подаренными мне кружевными трусами. А я боролась с желанием спросить: «Порка тоже твой фетиш?»
Укрытая одеялом почти с головой, ещё разморённая со сна, до конца не переварившая обильный затянувшийся ужин, приоткрываю глаза: на кресле у двери сидит девушка. Молочная кожа будто светится в полутьме. Каштановые кудри окутывают плечи, но не тугие полушария грудей. Изгиб талии достоин красоваться на полотнах классицистов. Ноги крепкие.
Но хуже того: Ариан стоит, прислонившись к косяку, в человеческом виде. Хоть бёдра полотенцем с сердечками обвязаны и то ладно. Но всё равно впервые вижу, чтобы он перед кем-то, кроме Ксанта, раскрывал своё инкогнито. Сердце мерзко сжимается.
— Вот отчёт. — Девушка протягивает планшет. — С драконами пока договориться не удалось. Они вообще отрицают, что принимают в Солнечный мир перебежчиков.
— А когда им напоминают конкретные имена?
— Посол говорит, что такого не было, — с горькой усмешкой отвечает она.
— Ящерицы, — тянет Ариан.
Но почему, почему перед ней он открылся? Обида и гнев окутывают меня холодом и жаром, дыхание сбивается, пальцы впиваются в одеяло.
