— С оборотнями такое тоже бывает.
— В семье не без урода. — Он резко тормозит у «Прекрасной хищницы». — Всё, иди, времени в обрез из-за твоей любви поспать.
И вроде недолюбливает, но дал выспаться, будто почуял, что ночью с Пьером я не сомкнула глаз.
Когда выхожу на крыльцо салона, у Ламонта вспыхивают глаза и приоткрывается рот. Понимаю его, сама в восторге от белоснежного мерцающего платья, обтягивающего фигуру. Белоснежное манто обнимает плечи, и ожерелье Амата сверкает, точно бриллиантовое.
— Ты великолепна. — Ламонт подскакивает, ловит мои руки и покрывает их поцелуями. — Прекрасна, чудесна, великолепна, ты как видение, фея. Прекрасна, как сама луна.
В груди теплеет от этих восторгов.
— Тебе тоже очень идёт костюм.
Ламонт в белом смокинге, с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами похож на кинозвезду, хоть сейчас на алую дорожку.
— Тамара… — выдыхает он и снова хватается за мои руки, целует. — Чудо!
Короткий путь до его белого внедорожника он осыпает меня комплиментами, помогает сесть. Поймав ногу в босоножке со стразами, целует лодыжку.
— Бесподобна!
Страшно пускать его в таком шальном состоянии за руль. И опасения не напрасны: заглядевшись на меня, он чуть не врезается в маршрутку у светофора, а потом пропускает парковку, и приходится ехать по объездной, чтобы попасть на огороженное для нас место.
Сегодня я смелее вхожу в ресторан: теперь это место не только моё и Михаила, но и моё и Пьера, моё и Ламонта.
Хостес сопровождает нас по роскошной мраморной лестнице. Опираясь на руку улыбающегося во все великолепные зубы Ламонта, я поднимаюсь с царственной неторопливостью, противоположной неловкости моих визитов с Михаилом, когда среди этой роскоши я казалась себе самозванкой.
Окидываю взглядом верхний зал. И замираю: Михаил сидит за вчерашним столиком с женой и пожилой парой. Судя по сходству черт лица — это её родители. Михаил сидит практически спиной к лестнице.
Повинуясь мягкому движению Ламонта, прохожу дальше. Нас ведут ко вчерашней ложе-полумесяцу. Фактически — под прямой взгляд Михаила.
Стоит некоторых усилий не оглянуться, когда проходим мимо, но когда усаживаемся, и Ламонт в очередной раз покрывает мои нервно вздрагивающие руки поцелуями, я не выдерживаю ощущения тяжёлого взгляда и чуть поворачиваю голову: Михаил смотрит на меня, и от напряжения у него дрожат желваки.
Окидываю взглядом Ламонта: он выше Михаила, со скульптурно красивым лицом, натуральный блондин и цвет глаз изумительно зелёный. Да он божественно красив! Оглядываю зал: на него женщины пялятся почти неприкрыто. Даже жена Михаила повернулась и трепещет ресницами.
А сам Михаил на фоне Ламонта выглядит мелко и как-то блекло.
Ну кто там говорил, чтобы цену себе не набивала? Ничего не могу с собой поделать: отворачиваюсь от Михаила и улыбаюсь Ламонту. Вхожу во вкус.
— Средне прожаренный стейк, овощи и вино? — уточняю я.
— А как ты догадалась?
— Ты же оборотень. — Улыбаюсь шире.
Михаил продолжает прожигать меня взглядом. Ну и пусть.
— Так значит, ты сбежала из дома? — Ламонт подливает мне вина.
— Да. — Подхватываю бокал и покачиваю. То, как медовая сладкая жидкость сползает по стенкам, действительно завораживает, особенно когда поверх неё любуешься на красивого мужчину. — Только странно, что я тебе об этом рассказываю. Это что-то вроде моей тайны. Было.
Сладость вина согревает язык, горло. Взгляд Ламонта скользит по мне физически ощутимо, он словно каждую секунду пытается объять меня им, убедиться, что я всё так же хороша, как и мгновение назад.
— Почему? — Ламонт тоже отпивает вино. — Насколько знаю, в Сумеречном мире разрыв с семьёй не настолько критичен, как у нас.
— Стыдно. — Пожимаю плечами, меховое манто соскальзывает, и у Ламонта перехватывает дыхание. Мои щёки заливает горячим румянцем, но не от стыда за его мысли, а от удовольствия… да, мне понравилось, что мной восхищаются.
Скосив взгляд, успеваю заметить, как жена отчитывает Михаила, махая в нашу сторону. А, прилетело за то, что пялится по сторонам. Так он не только пялится, он ещё и руки распускает.
Но из этих мыслей я падаю в плен зелёных глаз Ламонта и возвращаюсь к мыслям о семье.
— У нас тоже позорно, когда тебя выгоняют из семьи.
— Скоро у тебя будет большая надёжная семья. — Ламонт сжимает мою руку. — Одиночество подходит к концу.
Мурашки пробегают по спине, я улыбаюсь несколько нервно:
— Почему ты думаешь, что я одинока?
— Это видно по глазам: одинокая и потерянная. Я поэтому прежде не расспрашивал о семье: показалось, у вас какой-то конфликт.
— Мои родители могли умереть.
— И всё же мне показалось, что дело не в смерти. Когда родителей теряют, вид других семей может вызвать тоску, но тебя наши дружные отношения… скорее удивляют. Словно ты не понимаешь, как можно быть такими близкими.
— Это так заметно? — спокойная интонация даётся с трудом.
