— Только при должной внимательности и попытках понять. — Ламонт пробирается под мою ладонь и ловко переплетает наши пальцы. — Надеюсь, твоим домом станет моя стая. Но буду рад, даже если дом ты обретёшь не со мной, главное — чтобы твои глаза не были такими грустными.
Да женихи надо мной издеваются: мало того, что все красавцы, как на подбор, так ещё один милее другого. Стаи оборотней, похоже, кладезь прекрасных мужчин. Вот они где все попрятались!
Идеи справедливого распределения, которым следует Ариан, заразительны: погуляв с Пьером, я не могу не пригласить Ламонта. Он отвечает восторженным взглядом, словно это предложение — обещание выбрать его. И, накинув на меня манто, обхватывает за талию.
Сопровождаемые злобным взглядом Михаила, мы покидаем ресторан.
— Жутко представить, сколько стоит всё это освещение, — замечает Ламонт в сторону многочисленных фонарей, гирлянд и светящихся витрин и вывесок.
— Здесь нет такой прекрасной луны.
— Что верно, то верно. — Ламонт крепче прижимает меня к себе. — Белый тебе к лицу.
— Намекаешь, что я неплохо бы смотрелась в вашей стае?
— Я прямо об этом говорю: ты была бы украшением моей семьи.
— Но вы предпочитаете ходить в волчьем облике.
— И ты была бы единственной богиней человеческой красоты. Конечно, в то время, которое жила у нас. Ты же наверняка захочешь вести дела в Сумеречном мире.
— А ты?
— Ради тебя я готов хоть в Солнечный мир уехать.
— Громко сказано.
Остановившись, Ламонт меня притягивает, скользит ладонью между спиной и манто.
— Тамара, не знаю, какими глупостями забита твоя голова, но точно говорю: ты шикарная женщина. Ради таких сражаются, даже если они не обладают лунным даром. А ты шикарная женщина и жрица, ты… как бриллиант. Нет, просто бриллианты на самом деле не так дороги, скорее, как красный алмаз — самый редкий и дорогой камень мира. За тебя даже состязаться — счастье, а уже если выберешь…
Умом-то не верю, что настолько хороша, но послушать об этом очень и очень приятно. А когда пламенная тирада заканчивается поцелуем, приятно вдвойне.
Ламонт предусмотрительнее Пьера: мы гуляем по центру, сидим на скамейках, болтаем, бросаем монетки в фонтаны, любуемся подсветкой величественных старинных зданий и целуемся-целуемся-целуемся, точно подростки, но остаёмся так близко от ресторана, что когда я жалуюсь на усталость, Ламонт подхватывает меня на руки и через пятнадцать минут ставит перед своим автомобилем.
Наш поцелуй прерывает хлопок ресторанной двери: это Михаил, волокущийся за женой и её мрачными родителями. Но Ламонт, взахлёб целующий меня, не даёт отвлекаться, и я расслабляюсь в его руках, позволяю прижать себя к дверце пассажирского места. Целоваться Ламонт умеет, и я не могу различить, что говорит интересующее семейство.
Когда Ламонт отпускает, на крыльце уже пусто. Его губы пылают, глаза мерцают зелёными звериными зеркалами, а пальцы, скользящие по моим вискам, скулам подбородку и губам дрожат от страсти. Ламонт крепко прижимается ко мне, не оставляя сомнений в своём желании.
— Слишком соблазнительная, — шепчет он. — И с каждым днём всё слаще.
— Что?
— У тебя очень привлекательный запах. Как у женщины. И чем ближе к овуляции, тем он заманчивее. Я бы хотел быть рядом в этот момент.
Лицо обжигает прилившей кровью. Ох, не зря меня Ариан «Антикобелином» обрабатывал.
— Не смущайся. Это достоинство, а не недостаток. Твоему мужу очень повезёт.
— Так он привыкнет… наверное.
— Вряд ли. — Ламонт оглаживает мои плечи, снова пристально ощупывает взглядом миллиметр за миллиметром, словно пытается впечатать мой образ в память. — Я бы очень хотел, чтобы ты выбрала меня и дала возможность это доказать.
Я нервно улыбаюсь. Судорожно вдохнув, Ламонт запрокидывает лицо к небу. Коротко сжав мои плечи, оттягивает от машины и открывает дверцу.
— Поехали, пока я не потерял контроль.
Весь путь он пристально смотрит на дорогу и покусывает губу. А я любуюсь: красавец ведь. Хоть сейчас на обложку журнала. И торс у него роскошный, это даже костюм не скрадывает.
На парковке возле гостиницы Ламонт заглушает мотор и придвигается ко мне. Очерчивает скулу. Медленно наклоняется, следя за выражением лица мерцающими зелёными глазами.
Глубокий, подчиняющий поцелуй ввергает в трепет, я выгибаюсь, впиваясь в мягкие волосы Ламонта, упоённо целуя его, и его рука сжимает грудь, скользит ниже, под подол. Он не Пьер, равнодушен к кружевам на резинках чулок, сразу проникает к цели, ласкает сквозь сеточку трусиков, вторя танцу языка в моём рту, и меня захлёстывают волны жара. Царапая сидение, сжимая волосы Ламонта, я задыхаюсь от судорожных волн удовольствия, и он склоняется, целует мою шею и грудь, продолжая двигать пальцами, пока я не сдаюсь с томным хриплым стоном. Меня трясёт от полученного удовольствия, от самого факта, что я его получила так.
— З-зачем?
— Не мог оставить девушку после вечера со мной неудовлетворённой, — шепчет на ухо Ламонт. — И считай это обещанием горячих дней и ночей.
