Второе больше относилось к отцу. Можно было еще простить, что он постоянно пропадал, таскаясь с беременной княжной. Это понятно — он спасал целых две жизни. Но измена с русалкой перечеркивала всю его благородность жирными брызгами грязи. Он предал маму, ее любовь. А потом еще имел наглость стыдить и строить сына. Зато обожал свою дочь — злобного кукушонка стремящегося избавиться от старшего брата.
Север почувствовал себя так, будто окунули в выгребную яму. Жалость к себе сплелась с гневом в тугую веревку, затянувшуюся на горле, чтобы не захлебнуться в дерьме. Захотелось помыть руки, нет снова пойти в баню или утопиться в проруби. Но на это не было времени. Он прикрыл глаза и выдохнул. Подавленная ярость вырвалась в виде неожиданного смешка.
— Это что, она себе хвост отрастит и жабры?
— Только после смерти, — торопливо заверила русалка и осеклась. Молодец, утешила, — В смысле. Если бы Герт был…
— Не произноси его имя.
— Если бы твой отец был обычным человеком без дара, то да. А так, неизвестно, что в итоге получилось. Но лучше не рисковать.
— А вы что, не можете ничего сделать? Ты же меня как-то вытащила с того света. У вас там, чьорт побьери, целый больничный дворец.
— Для тех, у кого нет выбора. Гарья пока еще может ехать. Но через месяц или сколько она продержится, ребенок ее убьет и, естественно, тоже умрет. А вампиры могут помочь. У них и условия нормальные и настоящие врачи. И Явь под рукой.
— Через месяц? Так у меня куча времени. Вот приеду с Марийкой, и отвезу.
Север подобрал седло с покрывалом и отпихнул Врану плечом.
— Нельзя медлить. Ей плохо, понимаешь? И страшно. Ребенок непредсказуем, он слишком силен для нее. И опасен для других. Видел, что вчера было?
— Так и скажи, что боишься за деревню. Ничего, у вас тут домов много, — без юмора хмыкнул Север. — Я постараюсь быстро вернуться, не успеет она все спалить. В конце-то концов, у вас тут столько народу. Хоть один-то дурачок согласится ее отвезти.
— Ты оставишь родную сестру на чужого человека?
— Да, жаль бедолагу. Пострадает ни за что, — он задумчиво постоял у открытой дверцы. — Тогда сама вези. Она, выходит, твоя дочь, и я видел., что вы уже нашли общий язык. Весело проведете время в дороге.
— Сев. Я понимаю, ты расстроен, — Врана шагнула к охотнику, но он закрыл загородку, якобы от лошади. Единорожиха сунулась мордой к ее ласковым рукам, словно говоря "Я не хочу в горы, съешь его".
— Расстроен? — усмехнулся он. — Нет, расстроен я был вчера вечером. А сейчас я вне себя от радости.
— Хочешь злиться, злись на меня. Можешь даже не разговаривать со мной. Но Гаря не причем.
— Верно. Она ни при чем. И я ни при чем, — согласился Север, затягивая подпругу. — Мы никогда не были родственниками. И, кстати, она для меня сделала бы то же самое — ничего.
— Неправда.
— Спроси у нее на досуге. А от меня отстань, — сказал Север, не глядя на русалку. — Только подай перед уходом узду?
Врана отошла от стойла. Ее шаги сердито простучали по полу, а затем удаляясь заскрипели по снежной тропинке.
Звезды сияли жемчугом на черном бархате неба. Тишина спала на мягких сугробах, нетронутых ни птицей ни зверем. Только тихий ласковый шепот прокрался по полю и заглянул под снежное одеяло.
—Хороший волчок. Мудрый волчок. Ты станешь достойным хозяином. Принесешь всем мир и покой. Желающий добра не сможет никому навредить.
Влад страдальчески взвыл. Занудный вкрадчивый говор после долгого «радиомолчания» будил с утра лучше самого писклявого будильника.
В норе, вырытой по заветам мамы Умки, было космически темно. Вчера вечером снег еще пропускал хоть немного света, а сейчас убежище превратилось в подобие могилы. Даже так: мрачную, гробницу злого шарманщика, заполучившего к себе в плен лопоухого слушателя. Влад решил, что лучше замерзнет снаружи, чем сойдет с ума внутри. Хотя вылезать на мороз не хотелось. Чешуйка послужила лежаком, отлично сохраняющим тепло, и волчок уместился на ней как гусь на блюде. От этого сравнения к голосу змея присоединился надрывный вой желудка.
Ночью, похоже, был снегопад и выход немного засыпало оставив лишь щелку для воздуха. Влад словил легкую панику пока рыл путь на свободу. Не хватало умереть на полпути к цели, еще и в поле — как лох, а не в горах, как порядочные любители зимнего спорта.
Вытолкнув вперед чешуйку, оборотень использовал ее как противовес и выполз из ямы. Здесь, снаружи по сравнению с полной тьмой было светло, хотя ночь еще не прошла. Лес и горы черным трафаретом выделялись на фоне едва посиневшего горизонта. Мороз вцепился в оголенные, не до конца зажившие раны волчка. Бинты Влад потерял еще где-то в тоннелях, пока много раз перевоплощался.
Оборотень выпустил чешуйку из зубов. Та, хоть и весила как приличная энциклопедия, не промяла собой снег, а вдруг поехала по серебристой глади с легкостью пакета на дороге.
— «Ыхы», — с этим звуком в голове Влада родилась гениальная идея.
