Волею императрицы полностью

Весной и летом жизнь Талочановых была разнообразнее, они отправлялись на богомолье, ездили до самой Костромы, к Ипатьевскому монастырю, и посещали Макарьевский монастырь на Унже, чтобы получить благословение от славившегося святою жизнью игумена этого монастыря, Митрофания. Такое путешествие совершили они и в последнее лето и теперь были на обратном пути. Достигнув в колымаге берегов Ветлуги, они плыли к усадьбе своей по реке на дощанике, отправив колымагу домой по берегу. Стоял прекрасный июльский день, солнце светило в вышине на ясном небе, между лёгкими, пушистыми облаками, слегка нагревая, но не раскаляя воздух. На воде же постоянно веял свежий ветер и боярышням легко и привольно дышалось, вырвавшись из тесноты терема. Обе боярышни изменились с тех пор, когда ещё бояре Хлоповы знавали их подростками. Они выросли и расцвели, а красивый наряд дополнял их красу, на которую некому было, однако, подивиться и полюбоваться. Старшая боярышня одета была в длинную, до пят доходившую, телогрею[3] из камки, застегивавшуюся впереди дорогими пуговицами. На голове у ней была высокая шапка, кика, с рясами[4] и наброшенной на неё фатой. Она набожно глядела на раскинувшееся над ней голубым куполом небо и шептала молитву. Смуглое лицо боярышни, небольшие чёрные глаза и полураскрытые уста — всё было проникнуто кротким, спокойным умилением. Меньшая сестра, ещё более изменившаяся за последние годы, стояла у самого борта дощаника, вглядываясь в зелёные берега и вслушиваясь в разносившуюся по реке песню ветлужских рыбаков, то тянувшуюся уныло, то оживавшую в коротких и удалых вскрикиваниях. Меньшая боярышня также стояла с полуоткрытыми устами, но она повторяла про себя слова песни и силилась запомнить её напев. Её по-прежнему оживлённое лицо казалось теперь много крупнее, полнее прежнего; глаза её смотрели осмысленнее, стройная фигура её изменилась; вместо шаловливого ребёнка в ней каждый признал бы теперь развернувшуюся девушку-боярышню. Она стояла у борта дощаника, спустив с своего округлившегося плеча чреватую шубку[5] с бобровым ожерельем у ворота, причём открывалась её полная шея, украшенная жемчугом; веявший от воды ветер развевал лёгкую фату, накинутую сверх головной, выложенной жемчугом повязки. Она следила за улетавшей песней, не замечая беспорядка в своей одежде. Нежданно послышался на берегу лошадиный топот, и по дороге, проходившей над берегом Ветлуги, прокатила боярская колымага и за ней несколько повозок служителей. Боярышня Паша не бросилась, как в былые годы, разглядывать колымагу и бояр, но быстро опустилась на скамью, закрываясь фатой и отвернув лицо в другую сторону. С возрастом в боярышне умерилась её живость и прежняя бойкость. Только на минуту бросила она взгляд вослед проехавшим, когда они были уже далеко и повёртывали к лесу от берега Ветлуги.

— Ведь, кажись, то проехал боярин Стародубский, — взволнованно проговорила Ирина Полуектовна, — из Москвы, знать, вернулся в свою вотчину!..

— Беды тут нет, что хороший сосед заведётся! — успокаивала Ирину Полуектовну сидевшая подле неё старуха мамушка Игнатьевна.

— Пошли Господи всего хорошего! — прибавила Ирина Полуектовна, всегда опасавшаяся всякой перемены. — А повернула колымага к Стародубским боярам. Вот мы скоро будем плыть мимо их вотчины.

— Тогда покажи мне усадьбу, родимая! — просила Паша, наклонясь через борт дощаника над водой, отразившей её фигуру и цветной наряд в своих серых волнах; она всё ещё следила за песней.

Песня была новым жизненным явлением для боярышни Паши; она заменяла ей прежнее беганье по окрестности, и ей казалось, что с песней сама она улетала вдаль и на простор. Но дощаник поравнялся с усадьбой Стародубских, стоявшей на широкой поляне между лесами. Вся усадьба обнесена была оградой, то узорной точёной решёткой, то частоколом со стороны леса. Всё было поновлено, как видно, в ожидании боярина. Крутая крыша боярского дома была окрашена красной краской, бока крыши книзу закруглялись на манер бочек, и всё обнесено было щитом, узорно вырезанным из дерева. На переднем фасаде были стекольчатые окна в железной оправе, с приделанными к ним, расписанными красками, наружными ставнями. Бревенчатые стены дома были ровно стёсаны. Наверху дома виднелись терема, пристроенные к его заднему фасаду, с красивыми башенками, с острыми крышами в виде шатров, покрытых гонтом под чешую. Вокруг дома шёл сад с чистыми прямыми дорожками: всё было в величайшем порядке.

— Больно хороша усадьба! — говорила Игнатьевна. — Сады подле дома, службы, конюшни, хорошо выстроено!

— Как бы не быть тут хорошему, у Стародубских много всего, в добрый час сказать! — заметила Ирина Полуектовна.

— И церковь близко от дома, — сказала старшая боярышня.

— Башенки хороши, — сказала Паша, — чай, далеко с них всё видно.