— Знаете наши новые порядки? Всё оттого, что много появилось у нас чужеземцев: и в полках они, и в воеводах сидят; а наши боярские сынки начинают их одежду носить и по-ихнему бороды брить. Образа Божия себя лишают, сбривая бороды. Книги иноземные читают, и у царя, наверху, те книги, сказывают, в почёте.
— Что за книги, откуда они появились? — спрашивала боярыня Талочанова.
— Теперь полна Москва новых учителей, кроме прежнего Симеона Полоцкого!
— Кого же все они-то учат? — подобострастно расспрашивала боярыня.
— Пока только книги строят, составляют да толкуют, что надо и для боярских детей школу такую устроить; и боярин Матвеев первый о том толкует, и не к добру то ему будет.
— Может, и не к худу? — кротко проговорил добродушный боярин Савёлов, разглаживая свою серебряную бороду, лежавшую на груди до пояса, и уставив на Стародубского спокойные голубые глаза. Но боярин так же уставился на него мутными глазами и молчал с минуту, словно задыхаясь.
— Да к добру разве то будет, коли нас учить начнут католики, что отпали от православия? К добру их латинские книги? — крикнул он вдруг на Лариона Сергеевича. — Простоват ты, боярин! — закончил Никита Петрович. — А откуда же все отступники, церкви непокорные, и раскол?..
— В расколе что хорошего! — поспешил согласиться Савёлов, довольный, что в чём-нибудь можно согласиться с раздражённым боярином.
— А иноземное тот же раскол, — кричал Стародубский, — народ ещё крепче своих глупых помыслов держаться станет, коли увидит на нас чужеземную одежду.
Боярин Савёлов не преследовал иноземной одежды, но не спорил, чтобы не раздражать соседа, и переменил разговор:
— Как смекаешь, боярин, — спросил он, помолчав, — хороши ли наши овсы будут, уродятся ли лучше прошлогоднего?
— То по осени будет видно! — ответил Стародубский, смеясь, казалось, простоте Савёлова. Но смех смягчил его, и он уже мягче вёл беседу дальше и спокойно толковал о ссоре их челядинцев за межи.
Ссоры за межи и границы владений часто случались в то время, и везде чувствовался недостаток хорошо означенных межей и крепких актов владений.
Первое посещение Стародубского сошло благополучно; боярыня Талочанова приободрилась, уверясь, что гнев его не направляется на их семью. Но к концу лета у неё явилось другое горе. Случилось, что боярин Савёлов простудился, выйдя из жаркой своей мыльни на свежий воздух. Болезнь эта была для Ирины Полуектовны первым поводом заглянуть в будущее.
— Не бойся, боярыня! — говорил ей, посещая больного соседа, боярин Стародубский. — В случае его кончины я после Лариона Сергеевича остаюсь вам старшим родственником. Если Господу угодно призвать его к себе, то я за себя возьму всю семью вашу и имуществом буду заведовать. Ирина Полуектовна благодарила старого боярина, в душе содрогаясь пред таким будущим.
— На всё воля Божия! — с трудом выговорила она, осеняя себя крестным знамением.
По воле судьбы и многим накопившимся обстоятельствам ей готовилось много мрачных дней в будущем.
— И благо ещё, — говорила она тогда, — если всё это временное испытание и если пошлёт ещё Господь нам ясные дни!
Сыну боярина Савёлова не суждено было вернуться, он был убит в первой стычке с полчищем крымских татар, пришедших на помощь запорожцам. Известия о битве были присланы в Москву главным воеводой, и между убитыми числилось имя Савёлова. Больной Ларион Сергеевич, казалось, уже не в силах был оправиться после такой потери; болезненное состояние усилилось. Всё это тяжело отозвалось на боярыне Талочановой; до этого времени на руках её были, кроме дочерей её, и дети убитого молодого боярина; теперь прибавилось всё управление вотчиной, как было в её собственной усадьбе, толки с приказчиком Василием и денежные расчёты. Снова, как при жизни в своей усадьбе, она вставала с зарей; ещё ночной туман расстилался тонким облаком над Ветлугой, когда она, накинув телогрею и покрыв голову убрусом, садилась в небольшую повозку и объезжала поля или сенокос, раздавая распоряжения на весь день рабочим и приказчику. Солнце поднималось уже высоко в небе, когда она возвращалась домой. После целой недели труда она находила отдых, посещая церковь вместе с дочерьми; она выстаивала всю долгую службу всенощной, с незатейливым пением дьячков, при слабом мерцании тонких восковых свечей. Боярыня Талочанова молилась с упованием, что милосердие Божие придёт ей на помощь, и любовно взглядывала на дочек, нарядно одетых и сиявших здоровьем и румянцем. Безропотно и бодро несла свой жизненный труд Ирина Полуектовна, как несли его многие женщины того времени, с терпением и верой, что так и быть должно.
