— Шо, человеку с нами можно пить или проводить его в кухню? — спрашивал Пушкарь, пытливо вглядываясь в глаза Алексея.
— Выпить прикажи здесь, боярин! — с поклоном обратился рейтар к Алексею. — А кормиться туда пойду.
— Прыткий, даром что русский, — проговорил Пушкарь, глядя на солдата, — тебя и Гарпина не обмане, а она самого беса спутает…
— Та ну, не поминай! — крестилась старуха.
Гарпина стояла молча среди хаты, скрестив полные руки; боярин мог хорошо рассмотреть лицо её и щеголеватый наряд, державшийся в чистоте и красе, несмотря на все тревоги постоянной войны в их краю; и самая война помогала наживе тех, кто оказывался ловчей и хитрей других: на смуглой шее Гарпины обвились в несколько рядов кораллы и янтари; в ушах были у ней длинные подвески к серьгам, блиставшие цветными каменьями; узкая полоска красной шерстяной ткани лежала на голове, придавая ей ещё более круглую форму, а чёрные глянцевитые волосы, разделяясь ровным пробором на высоком лбу, спускались и падали тяжёлыми косами через худощавые плечи казачки.
Гарпина стояла молча и неподвижно, но в колебанье рук её и плеч видна была непрерывная волна жизни.
— Побачь, болярин, вот наши дивчата! — с хитрой усмешкой говорил Пушкарь. — Стоит она смирно, в пол вросла, а вся движется.
— Правда, — ответил Алексей, тянувший в себя горячий и невкусный ему кулиш и медленно проглатывая его.
— Наша дивчина, что тополь или осина — без ветру дрожит; с того ли, что и деды и прадеды у ней дрожали перед турками та перед ляхами, или плясать хочет, — докончил Пушкарь, посмеиваясь на Гарпину.
— Кликнешь й, и готова! — отозвалась на шутку его Гарпина.
— А як сбежишь, так и не найдём, — насмешливо буркнула старая Олёна, стоявшая у печи.
— Без коней не сбежишь, коли б повозка та кони, то и за Днепр можно б… — проговорила Гарпина полусерьёзно.
— А есть у вас кони? — спросил боярин.
— Есть, одна шкапа на четырёх… — засмеялась Олёна.
— К одной и другую припречь можно, — проговорила Гарпина своим музыкальным напевом, всегда слышным в её речи.
— Ступай, спи! — как бы сердясь, крикнул Пушкарь.
Когда Алексей положил на стол свою ложку и ласково кивнул хозяину, со стола прибрали; все скоро разошлись, попрятались по углам избы; только старый Пушкарь помогал ещё рейтару устроить постель для Алексея на широкой лавке у печи; он принёс соломы и войлок и приветливо пожелал боярину отдыхать спокойно; Алексей снял с себя верхнюю одежду, снял пояс, в котором хранился запас дорожных денег, и отдал на хранение рейтару; охотно вытянулся на соломе, покрытой войлоком, выправляя усталые члены и опустив на изголовье отяжелевшую голову; сон не замедлил овладеть им.
Проснувшись на другой день, молодой Стародубский попробовал приподняться, но голова его кружилась. Он чувствовал, что не сможет выступить в поход вслед за своею сотней и Стрешневым.
— Ничего, догоним! — успокаивал его старый Пушкарь. — Сегодня я обоз поджидаю: с мукой да с пшеном; повезу вашим, а вы с рейтарами проводите по степи.
— Это доброе дело! — сказал Алексей, радуясь, что день отдыха не пропадёт даром и не останется без пользы для войска.
Пока он лежал, не подымая головы с подушки, старая Олёна наложила ему на голову повязку с уксусом.
— Твоя старуха, видно, знахарка, — говорил Алексей, — словно мне легче от её повязки.
— Ведьма, как все жинки, когда постареют! — проговорил Пушкарь, кивая Гарпине, рассмеявшейся тонким, мелодичным смехом.
— И ведьма в другой раз пригодится, — ворчливо заметила старуха.
День проходил своим порядком. Когда все разошлись по своим привычным делам, а рейтар вышел взглянуть на лошадей, старая Олёна одна оставалась в хате с боярином. Она села у окна и, разматывая моток ярко-красной шерсти, ворчала про себя вполголоса:
— Ведьма! А коли б не тая ведьма, то и Пушкаря не було бы на свете. От турок и от ляхов спрятала его, раненого, как напали они на Киев, за то описля Пушкарь взял меня за себя замуж. Детей своих не було. Мальчика, шо зостался от первого мужа, в огонь ляхи бросили, нехай им так буде на Страшном Суде перед Господом. Як притихло всё, Пушкарь взял к себе племянницу после вбитого брата, с Запорожья, а я Василя нашла, — в соломе лежал мальчик спрятанный, а чей — так и не узнали. Тольки я его годовала и годую як родного сына. А Пушкарь его невзлюбил и не любе, годуя свою Гарпину, и хоче увезти Василя за Днепр к казакам; а кто ж нас под старость кормить буде, коли доживём?
Старуха ворчала за кличку «ведьма», потрясшую и раздражившую её. В досаде она выбалтывала и то, что старый Пушкарь таил глубоко в душе, прикрывая постоянно шутками и смехом. Но к счастью, больной Алексей простодушно слушал её в полудремоте, как слушал, бывало, дома рассказы старца сказочника. Не знакомый ещё со всеми сложными обстоятельствами края, он не соображал, куда стремился Пушкарь со своим Василём.
