— Всё-то у вас неладно. Сами вы, вижу, непокойные, щёчки у вас не румяные, сглазил вас недобрый глаз. Не призвать ли знахарку, вас с уголька умыть?
— Не поможет, — проговорила Паша, не изменяя позы своей.
— Иль вас к ворожее свозить?.. — придумала Игнатьевна.
— Грешно ворожить. Надо нести какую пошлёт Бог долю, по воле Его, — сказала строго Степанида.
— Ты книжница, разумница, — разнежась, причитала Игнатьевна.
— И сестра вам не дура досталась, — серьёзно и баском говорила Степанида. — И сестра со мной книги читала.
— Ах ты, греховодница! Ты и сестру в монастырь сманишь, всех нас в беду введёшь, — затараторила мамушка, мгновенно изменив тон речи.
— Я с сестрой не расстанусь, вместе в монастырь пойдём, — говорила Паша, уже поддразнивая мамушку.
— Ты — в монастырь? Оборони Господи. Сейчас иду к деду Лариону Сергеевичу. — Игнатьевна выбежала из комнаты, а боярышни сидели, задумавшись, и не бросились остановить её. Остановила её внизу на лестнице Ирина Полуектовна.
К ворожее тоже Игнатьевне не пришлось ехать: не оказалось в тот день у боярышень и кучера. В это утро приходил с недоброй вестью для Захара конюх Стародубского Ефрем, привозивший со свадьбы боярышень.
— Пришёл я к тебе от молодого нашего боярина, — проговорил Ефрем, входя в конюшню и потряхивая кудрями с видом балованного прислужника.
— На водку, что ли, присылает мне боярин ваш, Ефремушка? Не ехать ли опять с песнями кататься? — спокойно спрашивал Захар, подмигивая и не переставая разгуливать щёткой вдоль спины своей любимой лошади.
— Вот вишь, как о святых делах ты печёшься, — с укоризной заметил Ефрем, надевая шапку и подбоченясь.
— Не туда попал, видно, — заговорил Захар смиренно, — ну, говори, сам говори, что нужно?
— Приказал тебе молодой боярин, чтоб уходил ты из наших мест подобру-поздорову, — вполголоса передавал Ефрем.
— Что так? — окинув его быстрым взглядом, спросил Захар.
— Известно стало боярину, чем ты занимаешься; узнал он, что водишь ты странниц к боярышне, письма носишь и на сходки их нечестивые хаживал, — значительно высказал Ефрем.
— Сходки нечестивые! Много ты понимаешь, щенок! Пёс этакий! — заворчал вдруг Захар, ощетинившись, и весь подался вперёд на Ефремушку, но тот и не двинулся.
— Говорю тебе то, что попы говорят и боярин наш! — откликнулся Ефрем сердито.
— Нечестивые! Разве нечестивые молятся ко Господу? Разве мы убиваем или калечим на войне людей, разве у нас рубят руки или головы провинившимся, выжимаем ли мы с кого денежку силой, нечестивые! — повторял Захар с разгоревшимися глазами. — Разве не сказано у нас, что все мы братие, и открыто равно для всех Царство Небесное, и тебе бы с нами молиться! — всё больше одушевляясь, говорил Захар, впиваясь глазами в лицо слушателя; Ефрем смутился.
— Ну ладно, я в церкви молюсь пока, — проговорил он, снимая шапку и переминая её в руках, — а я вот что скажу: уходить тебе велено, а не то возьмут тебя и отвезут в Кострому, а оттуда в Москву доставят к допросу: прислал тебе боярин на дорогу, вот, бери, — закончил Ефрем, вынимая кожаный кошель из кармана плисовых своих шаровар; Захар глянул в кошель и стих.
— Уходить мне и без того пора, — сказал он, — да Савёловы без кучера останутся, — пожалел Захар.
— В кучера меня ставит им боярин, — самодовольно заявил Ефрем.
— Ви-ишь! — промычал Захар сердито, оскалив зубы. — Только вряд ли поладить
Пустив эту острую стрелу отсутствующему боярину, Захар взялся опять за щётку.
— Я давно собираюсь отчалить, — говорил он спокойно, — а вот эту лошадку ты береги больше всех, — это кладь, а не лошадь: днём покатает боярышень, а ночью свезёт странников вёрст за двадцать, — и ничего!
— Ну, прости, Захар. Дай Бог тебе далеко уйти от беды, а мне приказано здесь с тобой ни минуты не оставаться, — говорил Ефрем, готовясь уходить.
— С Богом ступай, ещё увидимся, коли к
Так лишились боярышни и своего возницы, Захара, и ни одна из них не решилась бы выехать с конюхом старого боярина Стародубского; да, впрочем, жалеть о выездах недолго уже приходилось: зима шла к концу, скоро стаял весь старый, потемневший снег, и вода разлилась по лугам вокруг их усадьбы.
