— Поеду, — сказал он. — Давно я хотел тот монастырь посетить и внести вклад на поминование матушки, покойной боярыни Стародубской.
— Доброе дело не забывать о душе родителей! Хочешь, возьми в монастырь провожатого.
— Благодарю, боярин! И один я найду дорогу, — сказал Алексей, прощаясь.
Он выехал со двора Савёлова и направил коня влево от берегов Ветлуги, по дороге в Кострому. Монастырь женский был невдалеке от города, в глухом лесу, тянувшемся по холмам. Несколько часов ехал Алексей топкими болотцами или взбираясь на холмы и спускаясь с них к реке или к озеру, часто попадавшимися на этом пути. Реки были притоки Ветлуги, а озёра образовывались из стоячей воды болот. Первое время весны миновало, но реки были ещё обильны водой и полны. От реки, по косогору, въехал Алексей на большой холм, поросший еловым и сосновым лесом; узкая дорожка тянулась до самого монастыря. Недалеко от его ограды лес этот пересекался оврагом, на дне его вилась узкая речка. По оврагу шумели ключи, сбегая к реке по крутым холмам. То была дикая местность, что было тихо и пустынно кругом. Долго ехал Алексей по тропинке над оврагом. Даже ветер не проникал в эту чащу дерев, не шелестела трава, всё было неподвижно, стоит и не шелохнётся; Алексей сошёл с коня, дивясь такой тишине; он пошёл пешком и, присматриваясь, искал удобного проезда через овраг. По лесу пронеслось вдруг унылое тихое пение. Алексей прислушался и узнал знакомый голос; он остановился и, опершись одной рукой на своего коня, слушал пение… Звуки раздавались всё громче и протяжней, и до слуха его доносились слова песни, и голос тот пел:
Алексей крепче опёрся на коня, ошеломлённый такою песней! Слышалось ему в песне той и заклятье, и словно плач похоронный. Даже свежий и нежный голос певицы не облегчал тяжёлого впечатления пения. И жалость, и вместе гнев закипели на сердце у молодого боярина; тяжело и нехорошо было ему! Словно налегла на него чужая печаль; от причитанья лицо его горело и ему было душно. Привязав коня, неровной поступью спустился он на дно оврага и, припав к шумевшему здесь ключу, долго пил студёную воду, не отрываясь от ключа. Тут же освежил водой лицо и голову и бодро привстал на ноги.
«С утра почти ничего не ел я, — говорил он себе, объясняя свой внезапный припадок слабости, — не послушал боярина Савёлова», — думал он, вспоминая, что, несмотря на его просьбы, он не коснулся ни одного из поданных ему яств в доме боярина.
Оправясь от дурноты, Алексей вышел на верх оврага, вскочил на коня и скоро нашёл полуразрушенный мост, по которому перебрался на ту сторону оврага. Он выехал на широкую просеку, старые сосны уже редели, и невдалеке виднелись монастырские кельи и храмы позади невысокой ограды. Боярину пришлось долго стучать у ворот, и, когда вышла к нему отворившая ворота старица, он просил доложить матушке-игуменье, что привёз он от бояр Стародубских вклад в монастырскую казну. Его долго держали у ворот, подозрительно расспрашивая, пока случайно не подошла к воротам мать-игуменья, которая шла провожать боярыню Талочанову в келью, назначенную для монастырских посетителей. Игуменье доложили о боярине, желавшем внести вклад денежный; Ирина Полуектовна подтвердила, что то был сам молодой боярин Стародубский.
— Я боярин Стародубский, — заявил Алексей, — и приехал поклониться храмам и просить принять от нас дар на поминовение родительницы! А тебе, боярыня Ирина Полуектовна, привёз я поклон и наказ от боярина дяди твоего, Лариона Сергеевича! — говорил Алексей, низко кланяясь.
— Где же повстречались вы с дядей, боярин? — удивлённо спросила Ирина Полуектовна.
— Утром был я в его усадьбе и видел там боярина; от него прямо я сюда и приехал, — проговорил Алексей.
Ирина Полуектовна, о чём-то догадываясь, встревоженная, указала ему на келью, где можно будет найти её. А игуменья, приветливо глядя на гостя, просила его зайти в трапезу их и вкусить чего-нибудь. Стародубский не отказался на этот раз подкрепить силы монастырским обедом и в то же время потолковать о деле. Совещание их скоро окончилось, и его проводили до кельи, назначенной Ирине Полуектовне.
— Не знаю, не знаю, что и сказать тебе, боярин! — проговорила она, тронутая до слёз, выслушав Алексея.
Скромно передавал он ей слова Лариона Сергеевича, стоя пред боярыней в сумрачной келье. Сумрачно было в келье от близости частых сосен, спускавших на крышу её свои мохнатые ветви.
— Ума не приложу, как поступить мне! — восклицала боярыня Талочанова. — По молодости обе боярышни боязливы, и обе они набожны… И себе гибель чую от гнева твоего батюшки, и их тяжело мне сгубить!
