— Нет, тут до нас не дошло, — продолжал Харитонов. — А вот при Анне Иоанновне ещё больше невзлюбили и подозревали всех, с кем ласкова была цесаревна Елизавета Петровна! Тут оговорили родственника моего Шубина, и с ним я был сослан…
— Сослан? Куда же? Далеко?.. — спросил Барановский.
— Далеко попали! В Камчатку!..
— Боже ты мой! И долго вы там томились?
— Долго! Всего там испытали, вынесли всё, благодаря Бога! Возвратили нас на второй год царствования государыни Елизаветы, — раньше отыскать не могли!
— Так вы здесь живёте с самого возвращения вас из ссылки!
— Нет, сначала мы прибыли с братом в Петербург. Нам оказывали много милостей, оставили в Петербурге; но мы скоро просили уволить нас по слабости здоровья. Брат уехал в свою вотчину, а я приехал сюда. Меня пригласила сюда по старому знакомству Софья Петровна (покойная жена моя), Ольга и Анна были её дети от первого брака с Ефимовским, я нашёл её вдовою, и позднее она согласилась выйти за меня замуж. По смерти её я один остался при её детях: они на моих глазах выросли и воспитались. Для помощи по хозяйству я пригласил родственницу мою, вот Афимью Тимофеевну. Брат мой скончался в своей вотчине. Много всего было, как вспомнишь. Много раз мы попадали из огня в полымя!
Сержант замолчал, высказав свои старые воспоминанья, и угрюмо смотрел вдаль. И было отчего!
Рассказы старого Харитонова наводили раздумье даже на бесшабашного Барановского. Он перебирал в уме все события только что минувшего времени, когда водоворотом перемен втягивало в беду всех, кто не успевал посторониться, и всё жило как в чаду и тумане.
Но туман и тучи уплывали теперь, с воцарением Елизаветы, все надеялись, что всё клонится к лучшему порядку и пойдёт по колее, указанной Руси её преобразователем. Великий зодчий нового здания оставил его недоконченным. Блестели верхи возведённого здания, но в тени оставались прежние старые болота, и не затянулись ещё раны и ушибы, необходимо достававшиеся при переделке трудившимся. Хотя Россия начала жить европейскою жизнию, но никто не знал плана дальнейших работ: зодчий унёс их с собою, и работы не подвигались долгое время!
Общее желание сбылось с воцарением Елизаветы. Она, освободясь сама от угнетавшей её иноземной власти, желала видеть счастливым свой народ, который она любила.
К сожалению, вокруг императрицы не примирились враждующие партии; они стояли около неё с вечной заботой, как бы уничтожить друг друга, и с корыстным расчётом стремились только упрочить своё собственное положение, не разделяя её тёплых чувств к родному краю. Елизавете предстояло искать новых людей, воспитывать, готовить их, как делал её великий отец. На неё одну устремлены были общие надежды, и по воцарении её возвращены были все, сосланные Бироном, в числе их и старый сержант со своим братом. Об этой поре любил он вспоминать в своих рассказах, не забывая притом и пережитого горя.
Разговор их с Барановским в углу галереи окончился тем, что сержант выпил полную чарку за здравие Елизаветы. Старик охотно беседовал с молодыми, он смотрел на них как на будущее России.
— Вы учитесь, — говорил он Барановскому, — вы будете работать со временем! Бог даст больше таких людей, и много сделают они хорошего. Наше время было другое, — мы были люди тёмные. Нынче стали заботиться, чтобы больше разуму было на Руси, чтобы при случае умели помогать себе. Нынче и при дворе в люди выходят и подымаются не одни вельможи, а и простые люди; по разуму да по таланту. Может быть, и ты, Стефан, откроешь себе дорогу!
— Да… — ответил Барановский задумчиво, — только Бог знает ещё, куда поведёт эта дорога.
Пока Барановский проживал на хуторе Харитонова, он, сближаясь с хозяином, пользуясь его дружеским расположением, сближался и с дочерьми его; он старался угадать, для которой из них проживал здесь его учёный приятель Сильвестр. Он ещё не решил этого вопроса; легче было предположить, которая из них согласна была назваться его невестой; конечно, не Анна. Склонности Анны были довольно ясны.
Ей всего привлекательней казались рассказы Афимьи Тимофеевны о придворной жизни, о блеске старых царских палат и одеждах боярынь. Афимья Тимофеевна рассказывала ей о пирах, о золочёных каретах и о театральных представлениях во дворце царицы Анны Иоанновны, об её итальянских и немецких «комедиянтах», как она называла их труппы. Старая тётка любила представить в лицах и потехи, и забавы шутих: она напяливала на себя атласную юбку на фижмах, надевала высокую концеобразную шапку с развевавшимися на ней лентами и разыгрывала сцены между шутами и шутихами; она представляла, как эти шутки переходили вдруг в ссоры и драки, потом делала вид, что сама разгоняла толпу шутов и шутих плетью.
Старик сержант не любил этих представлений и теперь позволял их ради Барановского, которому хотелось всмотреться в живую страницу из тёмной жизни, недавно миновавшей.
