Затем Барановский затянул потихоньку малороссийскую песню, сперва тихо, чтобы не мешать разговорам, потом всё громче, чтоб обратить на себя внимание. Анна обернулась и пошла с ним рядом, Ольга шла вперёд, разговаривая с Сильвестром. Барановский запел живее, он переходил от одной песни к другой, Анна слушала его смеясь, а возвратясь домой, поблагодарила его за пение, говоря, что давно не слышала такого приятного голоса. Барановскому показалось даже, что всегда спокойное лицо Анны смотрело живей и более тёплым взглядом под влиянием его песен; она показалась ему ещё красивей. Так проходило время на хуторе: то прогулки, то чтенье, а иногда случалось и поиграть в горелки по просьбе Барановского, который первый затевал игры с девушками, вышедшими в сад из швейной Афимьи Тимофеевны. По вечерам молодёжь вместе поливала цветы.
Как ни приятно было здесь Барановскому, но ему скоро показалось, что недостаёт чего-то; эта хорошая семейная жизнь напомнила ему что-то ещё более родное! Он заявил Сильвестру, что ему пора отправляться на родину, к своей семье. Все старались удерживать Барановского на хуторе, особенно хозяин, очень к нему привязавшийся; направив общие усилия, может быть, удалось бы уговорить его остаться, но на эту пору на хуторе получили известие, которое увлекло общее внимание в другую сторону. При таком обороте дел Барановскому легче было выбраться с хутора.
Сержант Харитонов получил известие о том, что мать графа Разумовского, находившаяся несколько времени при дворе, возвращалась теперь по своему желанию на родину, в Малороссию, в город Батурин, где жил второй сын её, граф Кирилл Григорьевич, выбранный в гетманы Малороссии. Проезжая через Киевскую губернию, графиня Разумовская намерена была на короткое время остановиться для отдыха в именье Харитонова, в его доме, о чём его и уведомляли. Известие это взволновало семью сержанта. Сам он относился к этому событию совершенно спокойно, но дочери его и тётка взволновались каждая по-своему. Ольга принялась приготовлять всё к приёму знатной гостьи; Анна помогала украшать отведённую для неё комнату, изобретала различные украшения и волновалась потому, что ей пришло в голову, что вот представляется единственный случай замолвить словечко о себе, просить графиню выхлопотать местечко при дворе! Афимья Тимофеевна одобрила этот план и обещала свою помощь, придавая особенное значение своим мнимым заслугам во дворце царицы Прасковьи в старые годы.
Барановский простился с семьёй; все были заняты, только приятель его Сильвестр был свободен и мог проводить Барановского, чтоб пробыть с ним ещё несколько часов. Он помог Барановскому собрать и уложить в кожаный мешок всё его небольшое имущество и вышел с ним со двора хутора; они направились по той же дороге, по которой пришли на хутор.
Дорогой Сильвестр уговаривал Барановского не запаздывать, пораньше приходить в академию по окончании каникул, чтобы избежать возможных неприятностей.
— Не знаю, о себе ничего не знаю, а за вас боюсь, чтоб вы не зажились здесь, на хуторе. На это есть причины…
— Что за причины? Ты на что намекаешь? Я здесь не теряю времени, вы так же занимались и готовили себя на будущее поприще; я рано вернусь в академию.
— Тем и кончится ваша жизнь на хуторе?..
— Чем же ей ещё кончиться? — спросил Сильвестр, удивясь. — Вот я могу сказать, чем кончатся твои отлучки из академии. Не вечно будут прощать тебе, придёт конец терпенью, и ты пострадаешь. Ты так успешно идёшь по пути служению Церкви, на защиту православия и сам собьёшь себя с дороги.
Барановский махнул нетерпеливо рукой, будто отбиваясь от часто слышанной речи. Они проходили в это время по длинной гати, усаженной ивами. В конце гати, где начинался сухой луг, Барановский остановился у последней развесистой ивы и спустил на землю мешок, который висел у него через плечо.
— Остановимся здесь, — сказал он, — да обговорим всё, чтоб вы знали, что есть у меня в мыслях и на сердце. — Он присел на свой дорожный мешок, Сильвестр стоял перед ним.
— Я жалею вас, — продолжал Барановский, — что вы забираетесь в древность, а не видите, что делается около вас нового.
— Такова и есть моя цель, потому что назначаю себе идти по стопам отцов Церкви и учёных Киевской академии. Наши предшественники не щадили себя, когда это было нужно; они распространяли знание у себя и далее, когда шли на Великую Русь того времени; их принимали там как врагов по невежеству, не видели, кто выступал на дело для их же блага. Но деятели наши шли не останавливаясь, хотя им приходилось бороться и сложить свои головы!
