Немного спустя после этого происшествия и после обыска в доме Марфы Ивановны Барановский ушёл с места родины, дав обещание матери зайти к ней осенью, на обратном пути в Киев. Цель пути Барановского был Петербург, как мы сказали, но случайность привела его к другой, лучшей для него цели, и он не добрался до Петербурга в это лето, к его счастию, потому что средства его были невелики, а в Петербурге у него не было ни одной знакомой души.
Он ушёл от матери в конце июля, и даже ко всему привыкший Барановский начинал томиться от зноя, стоявшего над нижегородскими лесами и болотами, где дороги были пустынны и небезопасны. Он спешил снова повернуть к Волге, раздумывая проехать на барке водою, хотя и пришлось бы на время взять какую-нибудь должность на барке, если бы нечем было уплатить хозяину. Он взял место на барке, плывшей в Ярославль, оттуда хозяин её намерен был сплавить груз свой с мешками муки водою же до Петербурга. Барановский обрадовался и решился не отставать от этого торговца до Питера. Не успел он ещё сойтись с торговцем, предложив ему свои услуги вести счёт и книги при продаже и покупке хлеба, — как уже все планы его изменились вследствие нечаянного знакомства.
Он встретил на барке одного ярославского купца, который возвращался домой, случайно они разговорились с ним. Купец очень хвалил свой город, рассказывал о его диковинках и особенно хвалился тем, что в Ярославле устроился театр и даются представления; что есть там даже труппа актёров, чего не было ещё нигде в России, только разве в одном Петербурге, что все эти диковинки устроил тамошний житель, купеческий сын Фёдор Григорьевич Волков.
Барановский и прежде слышал о Волкове; теперь случай представлял возможность попытать счастья в его труппе или повидать его, остановившись в Ярославле. Оставалось хорошенько расспросить ярославского фабриканта, возможно ли выполнить этот план, а для этого всего лучше было бы угостить его пивом или наливкою, которые он пил, как было видно, охотно. При первой остановке барки Стефан Барановский сбегал на берег и принёс бутылку наливки из городского трактира. Он пригласил фабриканта распить с ним эту бутылку, продолжая снова говорить о Волкове. Фабрикант снова хвалил его, передавал подробности о том, как Фёдор Григорьевич назначался своим отчимом служить в Петербурге при торговой конторе; а между тем у него явилась страсть к театру после того, как он видел там хорошую игру придворной труппы.
— И сколько же у Фёдора Григорьевича теперь актёров? — спрашивал Барановский.
— Порядочное число; все из его приятелей, он их уговорил, — сообщал фабрикант.
— Что ж они, получают от него годовую плату или какие другие условия? — спросил опять Барановский.
— Да вы что ж так расспрашиваете? Ведь это, должно быть, недаром… — заметил вдруг фабрикант. — Недаром вы меня угощаете, не желаете ли, чтоб я порекомендовал вас Фёдору Григорьевичу?
Барановский смутился на минуту, видя, что тайна, с которою он так долго прятался, выступила вдруг так открыто наружу; но он справился с собой и ловко воспользовался предложением.
— Я очень желал бы познакомиться с Волковым, — сказал он, — о нём я слышал много хорошего.
— Как же; о нём только и говорят одно хорошее. При нём есть и ещё хорошие люди. Афанасий Иванович Нарыков, например, какой человек! Молодой, а как сведущ во всём, ловок! Он ведь сынок нашего протоиерея, сначала только ради приятельства с Волковым согласился представлять у него на театре, а теперь, видно, уже по собственной охоте продолжает. Страсть к этому обуяла, вот грехи какие! Из семинарии вышел, в лицедеи пошёл!
— Что ж за грехи? Вам разве не нравятся эти представления?
— Очень нравятся — посмотреть на них; часто хожу смотреть. Ну, а играть — сыну моему я бы не позволил; это только баловство одно, для этого да дела бросать.
— Каждому своё дело. Вот вы теперь видели и знаете такие пьесы, которых бы вы никогда не прочитали.
— Для нас Фёдор Григорьевич много сделал удовольствия, для всего города, надо ему честь отдать. На свой счёт здание выстроил, а мало ли ещё расходов? Плата за места недорогая, не оплатит затрат его. По благодушию своему старается, все мы ему благодарны!
— Так и выходит, что дело его благое, — доказывал Барановский, — отчего же вы не дозволили бы сыну заняться им?
— Вы это дело горячо что-то принимаете к сердцу! Вы, надо полагать, сударь, желание имеете пристать к ним…
— Нет, что вы! А правда, хотел бы я найти у них работу на каникулы.
— Из семинарии вы, должно быть?
— Да, — ответил Стефан Барановский, — из семинарии. Я мог бы пьесы им переписывать и перевести бы мог с греческого, с латыни.
— Учёный человек-с? И деньги желаете заработать, это понятное дело.
— Я ещё не кончил курс в семинарии и не могу пристать к Волкову. Да и где мне играть, как у него играют, хотя я и знаю много пьес наизусть.
— Неужели? И сейчас, стало, можете эдак прогреметь что-нибудь? Попробуйте!.. Для вас это нетрудно, а уж я как люблю. Время-то и пройдёт кой-как, пока до нашего города доберёмся. А мне на воде тоска, заняться нечем. Ну, для меня!
