Так волны бушующего моря, сливаясь с потоками грозового дождя, разбиваются об утёсы прибрежных скал, не оставляя на них следа, так могучие скалы несокрушимо стоят под грозными потоками, не сдвигаясь, не устрашаясь и не поддаваясь ни ветрам, ни волнам, ни ударам молний - так стоял несокрушимый Агамемнон, обтекая под потоками оскорблений, не содрогаясь и не меняясь в лице, и только всё повторял: "Извините", "Нелепейшее недоразумение", "Простите", "Ни в коем случае не повторится".
Паламед извлёк из раны Телефа копьё и перевязал её. Телеф стонал, время от времени кратко поругиваясь. Когда первая помощь была оказана, ни на шаг не отходивший Агамемнон, осторожно спросил: "Вы, как сын Геракла, не хотели бы присоединиться к нашему походу против Трои? Честь Эллады..."
Телеф опять разразился ругательствами, общий смысл которых был такой: "Нет, не хочу: я ранен, и вы мне не нравитесь". Агамемнон не стал ни возражать, ни выяснять, чем именно греческое войско не понравилось мизийскому царю.
Когда мизийцы ушли в крепость, унося с собой раненых, Агамемнон построил греков на берегу и спросил: "Кто первый закричал: "Троя!"?"
Все смущённо молчали. Конечно, все кричали "Троя!", сам Агамемнон так кричал. Но кто же был первым?
Одиссей покосился на кучку металлолома, перепачканного ошмётками человеческого организма, оставшегося от фиванского царя, и предположил: "Кажется, это был Терсандр". Войско одобрительно загомонило: "Конечно, Терсандр!", "Точно, он!", "Я тоже слышал!" Причина ошибки разъяснилась.
Оказав первую помощь раненым и отдав последние почести погибшим, греки вернулись на корабли и снова отправились в путь. Одиссей пытался уговорить Агамемнона остаться в Мизии ещё немного, поскольку по законам гостеприимства Телеф должен был дать гостям подарки, но Агамемнон предпочёл от этого воздержаться. Не то чтобы ему было очень стыдно, что из-за его бойцов пострадали ни в чём не повинные люди - на войне невозможно обойтись без невинных жертв, но мысль о том, что он обидел сына самого Геракла - великого героя и гордости Эллады, не давала ему покоя.
Настрой войска был уже не такой боевой, как в начале пути, и когда на горизонте снова показался берег, никто ничего не кричал. Только когда очертания домов стали ясными и всякие сомнения исчезли, Агамемнон первым тихо сказал: "Авлида".
Флот пришёл туда же, откуда начал свой путь.
В полном порядке, спокойно, без шума и криков воины сошли на берег и построились. Агамемнон несколько раз молча прошёлся вдоль строя, собираясь с мыслями, и, остановившись посередине, громко спросил: "У кого была карта?"
Никто не ответил. Тогда Агамемнон, ещё немного подумав, сказал: "Спрошу по-другому: кто знает путь в Трою?"
Молчание стало ужасным ответом.
В греческом флоте было больше тысячи кораблей. Каждый думал, что кто-нибудь да знает, куда плыть...
Так оно всегда бывает когда начинаешь большое дело: всякую мелочь учтёшь, а что-нибудь важное обязательно забудешь. Греки отправились в путь, не узнав перед этим дороги.
Агамемнон помолчал, осмотрел своё войско и, вздохнув, скомандовал: "Разойдись!"
Путь в Трою
Фетида пришла во дворец Посейдона. Изо всех сил стараясь ни о чём не думать, как советовал Гермес, она весело улыбалась, но забота, лежавшая на её сердце, делала эту улыбку приторной и неискренней. Посейдон же, напротив, улыбался ей совершенно естественно и радостно.
-- Здравствуй, красавица! Здравствуй, дорогая! Что же ты меня, старика совсем забыла - не зайдёшь, не навестишь? Прости, угостить тебя сегодня нечем.
-- Я ненадолго совсем, - мялась в дверях Фетида. - Простите, что беспокою вас, Посейдон Кронович. Я тоже рада вас видеть.
-- Да что ж случилось, крошка? Говори уж. Никак с сынком беда какая?
Фетида вздрогнула. Она не могла понять, как Посейдон прочитал её мысли, если она ни о чём не думала. Поняв, что скрывать что-то бесполезно, она как есть рассказала всё старому богу морей. Тот слушал внимательно, склонив голову набок и глядя на Фетиду туманным нежным взором.
-- А что, - сказал он, - сынок твой уже призывного возраста достиг? Как время-то бежит! Ведь совсем же недавно на твоей с Пелеем свадьбе гуляли.
-- Ребёнок он ещё! - воскликнула Фетида, утирая слёзы. - Ему пятнадцать лет всего!
-- Ну, пятнадцать лет это не ребёнок, - возразил Посейдон. - Самый тот возраст. Мальчики в это время ещё в войну играют и мечтают о подвигах. Героями в этом возрасте обычно и становятся. А пару лет спустя у них появляются совсем другие интересы, так что, если воевать, так в пятнадцать лет.
Фетида в ответ разразилась такими рыданиями, что Посейдон сам испугался своих слов, обнял её и, нежно гладя по спине, сказал:
-- Ну, ты, это, не переживай. Может, всё и обойдётся.
-- Не обойдётся, - всхлипнула Фетида. - Я знаю, я чувствую: убьют его там.
