Кат не ответил. Он смотрел на Джил. Смотрел, как богиня меняется в лице. Прикусывает губу. Опускает веки.
Потом её плечи вздрогнули, и она исчезла. Словно никогда здесь не появлялась.
Джон раскрыл портсигар. Тот оказался пустым. Джон повертел портсигар в руках, потом с треском захлопнул крышку.
– Ну, парень, – сказал он Петеру негромко, – давно с ней такого не бывало.
– Простите, пожалуйста, – пробормотал Петер, – я всё испортил.
– Да нет, наоборот, – сказал Джон и поднялся на ноги. – Она ведь точно каменная ходила уже сколько лет. Ни улыбки, ни слёз. Словечка не услышишь – только смотрит, если что-то надо, а я у неё в голове читаю. Как вот сейчас. И почти всё время невидимая. Я-то знаю, где она, да только от этого не легче. А ты её… Ты её, кажется, расшевелил. Спасибо тебе.
Петер покраснел и потупился.
Джон прошёлся, разминая ноги, и легонько пнул ведро.
– Знали бы вы, как мне вас неохота отпускать, – сказал он.
– Неохота? – Кат поднял голову.
– Да. Вы мне понравились.
– Чем же? – удивился Петер.
Джон покрутил ногой в стоптанном ботинке, растирая брошенный часом раньше окурок.
– Страданием своим, – отрывисто, сквозь зубы сказал он.
– Страданием? – переспросил Петер.
Джон выпрямился.
– Именно, – сказал он. – У вас обоих кое-что есть за душой. То, что не даёт покоя. То, что не можете забыть. Не можете простить себе. Мне отсюда вас не прочитать: многоуровневая блокада, мать её. Но опыт, знаете ли... Так как? Прав я, или нет?
Петер сгорбился, разглядывая собственные ботинки, покрытые засохшим песком и хвоей.
– Да, – выдавил он.
Кат промолчал. Джон поглядел на него из-под шляпы и понимающе кивнул.
– Я в вас верю, – сказал он. – Верю, что не бросите всё на полпути, как те, кто здесь до вас шлялись. Пойдёте до конца. Страдание, ребята, оно всегда вдохновляет. Не даёт сказать: да ну его, своя рубашка ближе к телу, живём один раз, пускай другие жопу рвут…
Петер вздохнул – тяжело, длинно. Как-то совсем непохоже на себя.
– Удачи вам, – добавил Джон. – И это… Как машинку у берега найдёте, сразу на Батим не кидайтесь. Там хреново. Нужно бы подготовиться.
– Я подготовлюсь, – сказал Кат.
«И попрощаюсь», – добавил он про себя.
Снег валил, валил, валил. Китеж лежал на берегу скованного льдом Стеклянного моря, городская ратуша несла сквозь тучи золотой кораблик на шпиле, а снег всё падал, будто собирался засыпать и ратушу, и шпиль, и кораблик. Но, сколько ни прячь беду под белым глухим покровом, она остаётся бедой.
Люди уходили из Китежа.
Богачи нанимали сани-розвальни, нагружали их сверх меры узлами, сундуками, баулами. На сундуках и баулах, тараща испуганные глазёнки, сидели укутанные в тулупы, обвязанные крест-накрест пуховыми платками дети. Менее зажиточные горожане (бывшие, бывшие горожане) брели пешком, тащили за собой по грязному разъезженному снегу тележки, детские салазки, просто волокли чемоданы – и за ручки этих чемоданов цеплялись их сыновья и дочери, притихшие, ковыляющие по щиколотку в ледяной грязи.
Кое-кто шёл налегке, рассчитывая нанять транспорт в пригородных хуторах. Кто-то объединялся с соседями, чтобы составить единый обоз: так и проще, и безопаснее. Иные уходили в порт, надеясь по льду перейти узкое Стеклянное море и добраться до Радовеля, который стоял на другом берегу. Лелеяли надежду, что, может статься, Разрыв отступит перед морской пучиной.
Одни шли, вытирая слёзы, оглядываясь на покинутый дом, другие – напоказ веселясь и распевая куплеты отчаянными голосами, третьи шагали, уставившись в землю и не выказывая чувств. И те, и другие, и третьи подозревали, что оставляют город навсегда.
