– Может, и не будет никакого «потом», – сказала Ада легко. – До этой жути полтораста вёрст. Две-три недели – и сюда придёт. И всё исчезнет. Китеж. Парк. Дом мой несчастный. Нод под ним тоже…
– Брось, – сказал Кат. – Я успею.
Ада кивнула, глядя в окно.
– Да и прах бы с ним со всем, – проговорила она еле слышно. – Разве это жизнь? На улицу не выйти. Людей гублю, чтобы самой не загнуться. Тебе одни хлопоты.
– Брось, – повторил он настойчиво.
Ада качнула головой.
– Об одном жалею, – глаза её смотрели куда-то поверх заснеженного парка. – Что тебя больше не увижу. Вот что жалко. Мало мы с тобой вместе… времени… провели.
Кат шагнул к ней, встал сзади. Сверху ему был виден ровный пробор в пепельных волосах.
– Мне нельзя здесь долго быть, – сказал он.
– Тебе нельзя здесь долго быть, – эхом откликнулась она. – А то станешь, как я. Не хочу, не надо. Скверно это – стать, как я… Ладно, извини. Вздор несу, не слушай.
Она затушила папиросу о подоконник, повернулась к нему и, встав на цыпочки, хотела обнять. Но Кат подхватил её на руки, и Ада, будто маленькая, спрятала лицо у него на груди. Она была лёгкая-лёгкая, он мог держать её на руках хоть весь день.
Вот такие минуты он и вспоминал, когда был далеко от дома. Когда охотился на других планетах за ценными, опасными диковинами для Будигоста или для Килы. Когда высматривал занесённые песком кусты хищного винограда в Разрыве. Когда искал посреди чужого города того, кто согласится продать пневму обессиленному упырю… Помнил он и то, какой Аду делал голод. Как она высасывала жизнь из очередного бедолаги, подвернувшегося молодцам Килы – такое он тоже помнил. Но не вспоминал.
Если кого-то любишь, надо это уметь. Помнить, но не вспоминать.
Часы над дверью качали маятником, отмеряя потраченное время.
– Ой, – сказала Ада, встрепенувшись. – У меня же есть для тебя кое-что.
– Что?
– Увидишь, пусти.
Она бесшумно выбежала из спальни и почти сразу вернулась, неся в руках большой свёрток какой-то ткани, перевязанный атласной лентой. Кат взял свёрток, снял ленту, и ткань, тяжело зашелестев, развернулась.
Это был плащ.
Кат привык к своему старому плащу. В нём было почти не жарко ходить по Разрыву и почти не холодно гулять по зимнему Китежу. В крайнем случае, его можно было снять. Или надеть в дополнение свитер. Словом, это был хороший плащ. Длинный. С карманами.
Но то, что он держал в руках…
– Так, – сказал Кат.
– Надевай, надевай, – поторопила Ада. Глаза у неё сияли, как чёрные огоньки.
Кат накинул плащ. Застегнулся. Ада взяла с кровати зеркало и, держа его перед собой, отступила на шаг.
В зеркале отражался очень крупный и очень элегантный мужчина. Старый плащ грел Ката, укрывал от дождя и ветра, мог даже защитить от несильного пореза ножом. Но этот, новый плащ делал из него какого-то другого человека. В новом плаще был стиль. Был шик. А ещё в нем была…
– Материя-то с секретом, – сказал Кат. Он чувствовал лёгкий магический фон, который окутывал его, начиная с шеи и заканчивая лодыжками, укрытыми полами плаща.
– Самогрейка, – сказала Ада гордо. – И самоохлаждайка. Теперь хоть в пустыню, хоть в мороз. И она не промокает. Вообще. Воду можно носить!
– Ну ты даёшь, – сказал Кат, трогая лацканы. – С Килой, небось, договариваться пришлось?
– Угу, – Ада сморщила нос. – С кем ещё-то. Я больше и не вижу никого.
– Да не надо бы тебе с ним видеться, – сказал Кат. Он чувствовал, что должен выговорить Аде за то, что связалась с Килой. Но не хотел портить момент.
Ада отложила зеркало, приблизилась и огладила Катовы плечи, притворно хмурясь.
– Сидит вроде ничего, – сказала она. – Помялся немножко. Ну не беда, разгладится.
– Сама шила?
– А то кто же. Вообще-то, хотела к Солнцевороту подарить. Да вот, пришлось поторапливаться.
Кат нагнулся и поцеловал её.
– Спасибо, – сказал он. – Пригодится.
– А это для мальчонки твоего, – сказала Ада. В руках у неё невесть откуда оказался ещё один свёрток, намного меньше первого. – Скажи ему, пускай не дуется на меня. И не боится.
– Он вроде не дуется, – сказал Кат. – А что это?
– Сумка. Я размера его не знаю, сделала, что смогла.
Сумка, хоть и сшитая из обычной холстины, скроена была отлично: вместительная, ладная, с длинным широким ремнём.
– Здорово, – сказал Кат.
Они постояли, глядя друг на друга.
Часы качали маятником.
– Ну иди уже, – сказала Ада.
– Ага, – сказал он.
Вместе они спустились по скрипучей лестнице в зал. Старый плащ понуро висел на обычной своей вешалке, и Кат принялся перекладывать мелочь из карманов: кошелёк, нож, футляр с очками и прочее. Не забыл и булавку под лацканом.
Ада стояла рядом, прислонясь к дверному косяку, зябко сложив на груди руки.
– Слушай, а как ты с Килой-то рассчиталась? – запоздало спохватился Кат.
– Пустяки, – она высвободила руку и махнула ладонью. – Брошку одну старую ему дала.
– Брошку? Мамину?
– Ну да, – она отряхнула соринку с рукава. – Не бери в голову.
Кат вздохнул.
– Ладно, – сказал он. – Я пошёл.
