– Похоже, сюда воры наведались, – заметил Кат. – И не раз. Странно, что свет ещё работает.
Петер покачал головой, не сводя глаз с поверженной трибуны.
– Кестнер всегда платил за месяц вперёд, – сказал он и вдруг скривил губы. – Демьян, извини, мне надо убедиться…
Не договорив, он уронил сумку на пол и быстро зашагал к высоким двустворчатым дверям рядом со сценой. Налёг плечом, открывая – створки были разбиты, висели косо. За дверями виднелась полутёмная лестница. Петер заскрипел ступенями и скрылся из виду.
Кат убрал очки в футляр, не торопясь прошёлся по залу. «Ошибся я насчёт воров, – подумал он. – Воры просто вынесли бы всё ценное. А тут кто-то душу отводил, куражился… Как мальчишка говорил – рейдеры?» Под трибуной виднелось пятно засохшей крови, дорожка из ржавых потёков вела через весь зал к входной двери: тащили раненого или убитого. Кат вспомнил утренний сон и зябко повёл плечами.
Ему вдруг пришло в голову, что Петер, должно быть, очень привязан к приюту, раз его вынесло из Разрыва именно сюда, а не, скажем, в родильную палату, где мальчик появился на свет. Кат прикинул, куда бы попал сам, если бы кто-то додумался приспособить его живое тело вместо якоря. В свой дом о трёх окнах? В особняк Ады? На развалины отцовского хутора близ Радовеля? В обитель Маркела?
Вновь скрипнули ступени. Петер вернулся в зал.
– Никого, – сказал он. – Всех забрали. Ирма… Её тоже нет.
«Конечно, нет», – подумал Кат.
Петер запустил пальцы в волосы и с силой подёргал.
– Надо искать, – проговорил он невнятно. – Демьян, надо скорее их искать! Ирма наверняка ещё где-то рядом. Я чувствую. Не могу ошибаться. И остальные ребята, Клаус, Гуннар, все… И Кестнера тоже можно найти! Демьян!
Он смотрел на Ката блестящими глазами: губы обветрены, искусаны, на лбу – мазок запекшейся крови.
Кат молчал.
– Надо искать! – выкрикнул Петер во всё горло, сжимая ладонями виски. В полупустом зале прозвенело короткое эхо.
Кат покачал головой.
– Сперва нужно доделать дело, – сказал он.
Петер закрыл лицо рукавом и постоял так с минуту, чуть раскачиваясь.
– Да, – голос его был сиплым. – Да, ты прав.
Он отвернулся, шагнул к валявшейся на полу сумке, подобрал за ремень.
Кат глянул на духомер. Прибор под обшлагом плаща светился ярко и безмятежно. С кормлением можно было подождать.
Петер подошёл ближе.
– Пойдём, – сказал он глухо. – Не могу здесь больше оставаться.
– Давай, – сказал Кат. – Покажешь, где у вас этот институт.
Они вышли в прихожую. Под сломанной вешалкой были раскиданы стоптанные разновеликие ботинки. Тут же обнаружилось ещё одно кровавое пятно, размером много больше того, что в зале. Петер, едва взглянув, дёрнул головой и широкими шагами проследовал к входной двери. Кату подумалось, что человек, которого сюда приволокли, скорей всего, подняться уже не смог. Вероятней всего, это и был Кестнер – единственный, кто пытался дать отпор нападавшим.
Петер с силой толкнул дверь. Она оказалась незапертой, отворилась неожиданно легко. Мальчик едва не упал, в последний момент схватившись за бронзовую, в форме львиной головы, ручку.
«Свет забыли погасить», – подумал Кат.
И вслед за Петером шагнул наружу.
Мир, называвшийся Вельтом, был грязным и неблагополучным. Кат понял это, как только вдохнул городской воздух, в котором мешались запахи палёного мусора, гниющего мяса и стоялой мочи. Беглый осмотр улицы подтвердил выводы. В подворотне напротив валялся труп. То, что это был именно труп, а не, скажем, пьяный, становилось ясно по вывернутым конечностям и белёсой, уже начинавшей ржаветь луже, подтекавшей вокруг головы. Мимо шёл, помахивая дубинкой, одетый в мундир человек с пёсьей головой – определённо смотритель порядка. Он на несколько мгновений задержался возле мертвеца, чтобы пнуть того по окоченелой лодыжке – а затем продолжил путь, шагая уверенно и неторопливо.
«Интересно, здесь, как на Китеже, специально полканов в городовые набирают, или просто случайно совпало?» – подумал Кат, провожая его взглядом.
Петер втянул голову в плечи.
– Нам туда, – обронил он, скованно махнув рукой. – Институт там.
Они двинулись по улице. Стояло пасмурное утро, повсюду клубился туман, не было видно ни солнца, ни неба. Из сероватой мглы выплывали здания: старые, притом на удивление добротно построенные. По всему угадывалось, что их возводили с усердием, даже с любовью. Ни один дом не походил на соседние, каждый обладал какой-то скромной, но продуманной деталью, отличавшей его от прочих. Тут – крохотные балкончики, там – фантазийная лепнина над окнами, здесь – круглая жестяная башня голубятни. Первые колонисты, которых сюда переселил Бен Репейник, обустраивались всерьёз и со вкусом.
Но за полторы сотни лет всё изменилось к худшему. Изрисованные шпаной стены в облупленной штукатурке, затянутые плёнкой грязи стёкла, сломанные зарядные будки на перекрёстках, щербатая мостовая – весь город носил печать многолетней нищеты и упадка.
И жители города были ему под стать.
