По сравнению с другими её покоями он был маленьким, с книжными полками и картами вдоль стен. Кресла, в особенности её собственное, были сделаны для удобства. Стол отвечал точным требованиям Берэнин, все его ящики и принадлежности были на расстоянии вытянутой руки. Рядом со столом было окно, выходившее в любое место дворца, какое она хотела — ей нужно было лишь сказать нужное слово, чтобы он показал ей что-то другое. Сейчас окно заполнял вид её любимых садов. Берэнин обожала весну. Зимы в Данкруане, да и в любых других местах вдоль обширного озера Сиф, были долгими и суровыми. Переживать их ей помогали её драгоценные парники, но она получала подлинное удовольствие от прихода весны и сопровождавшего её бурного роста.
На её столе лежала кожаная папка. Она села в своё мягкое кресло, и поцеловала замок, оберегавший содержимое папки. Замок, как и многие придворные мужчины, с готовностью откликнулся на касание её губ. Он открылся.
Внутри были листы с рукописными записями — сжатыми заметками по отчётом, которые она собирала более семнадцати лет. Их содержимое имело отношение ко всему, что касалось её юной кузины Сэндрилин. Девушка не выходила у неё из головы с тех самых пор, как маги цепи связи Живого Круга передали весть о том, что та направляется сюда из Эмелана. Теперь, когда Берэнин воочию увидела лица людей, которых касались записи — набросанные её шпионами портреты были довольно неплохи, но она больше доверяла собственному мнению, — она хотела в последний раз пробежаться по досье.
Она взяла написанный на тонком листе пергамента портрет. Это был портрет Сэндри, и, в целом, очень хороший. «Её формы стали более явными с тех пор, как мой агент в Эмелане написал этот портрет», — подумала Берэнин, — «но сходство практически идеальное, вплоть до её позы и выражения лица — сходство Сэндри с её матерью не требовалось мне, чтобы понять, кем она была».
Берэнин пробежала глазами по рукописным записям, пока не нашла сводку самого важного:
