– Воля уже много лет не в строю, – сказал Вайлеман. – Он лежит в больнице на подсосе и больше ничего не воспринимает. Как он может быть при этом важной фигурой?
Он важен как символ, сказал Маркус, именно это он и пытался сейчас объяснить, каждому обществу необходим символ, тот, кто воплощает в себе характер этого общества, и в Швейцарии это теперь как раз Воля. Так же, как нужен Вильгельм Телль, и совершенно не важно, жил он на самом деле или нет, потому что человек нуждается в примере для подражания, в идеале, по образцу которого он мог бы выстраивать свою жизнь.
– Хорошенький образец.
Разумеется, сказал Маркус, Воля не супермен, хотя кому-то может и показаться таковым, не подлежащим критике объектом поклонения, какое практикует фройляйн Шварценбах, это, разумеется, преувеличение. И у Воли есть свои слабости, как у всех нас, и раньше как-то, будучи молодым человеком, целеустремлённым политиком, он определённо делал то или иное, что при всём желании не назовёшь образцом для подражания. Но…
Отчётливо чувствовалось, что Маркус не впервые развивал этот аргумент, что он его, может быть, уже давно проработал, чтобы убедить самого себя. Но, сказал он, потом, в ходе своей политической карьеры Воля имеет такие заслуги, это должен понимать и Вайлеман, которые с лихвой возмещают его юношеское заблуждение, и поэтому…
Если собеседника удалось разговорить, старая журналистская мудрость, то его лучше не перебивать, но тот покой, который Вайлеман перед этим ощущал в себе, был затишьем перед бурей, и теперь он вообще ничего не мог с этим поделать и раскричался на своего сына.
– Заблуждение? То было не заблуждение, чёрт бы его побрал!
То было хладнокровное убийство.
– Ты имеешь в виду?..
– Да, я имею в виду Моросани.
Маркус и Элиза снова переглянулись.
– И что именно тебе известно об этом? – спросил Маркус после некоторой паузы.
– Вы присвоили вашему Воле совершенно ложный титул. Он должен называться не пожизненным президентом, а боссом всех боссов.
Снова зависла пауза.
Стало слышно, как в одном из трубопроводов на потолке журчит вода.
– Хорошо, – сказал наконец Маркус. – Я бы предпочёл, чтобы это оставалось лишь твоими предположениями, но хорошо. Афера с Моросани.
– Убийство Моросани.
– Хорошо, пусть будет убийство.
– Которое совершил Воля. Символ Швейцарии.
– Он не сам его застрелил, – быстро сказал Маркус. – Я хочу это подчеркнуть.
– А кто же?
– Имя не имеет отношения к делу. Гораздо важнее предыстория. Которая привела к этому. И почему.
– «Почему» – это просто, – сказал Вайлеман. – Воля хотел захватить власть в партии.
– Дело было не в этом, – запротестовал Маркус. – Вообще не в этом. Он хотел спасти партию. Спасти движение.
Моросани, по его словам, хотел вести партию по совершенно ложному пути, по курсу выгоды, при котором конфедеративные демократы потеряли бы собственное лицо: компромиссы тут, компромиссы там, в первую очередь во внешней политике.
– Нас было бы уже не отличить от Радикально-демократической партии. – По его лицу было видно, насколько неприемлема для него была сама эта мысль. – И кто же после этого будет голосовать за партию, которая ничем не отличается от всех остальных?
Моросани был тогда болен, даже тяжело болен, предположительно рак, Маркус не знал этого точно, но в любом случае прогноз не был хорошим, речь могла идти, пожалуй, о нескольких месяцах. Естественно, этот прогноз никуда наружу не выходил, больной партийный вождь, на выборах это было бы контрпродуктивно, но свой круг был в курсе, в том числе и Воля. Болезнь, но это было, конечно, лишь предположение, почему Моросани вдруг стал так склонен к соглашательству. Но это была кухонная психология, и в конечном счёте она не играла роли.
Итак, на повестке дня стояло…
У Вайлемана всегда было предубеждение против людей, которые говорили «повестка дня», это был бюрократический язык, а он терпеть не мог бюрократов.
На повестке дня, сказал Маркус, стоял один вопрос: промедление смерти подобно, для партии и тем самым для страны. Естественно, Моросани можно было бы переизбрать на ближайшем партийном съезде, и небольшой перевес голосов для выборов можно было бы набрать, но это раскололо бы конфедеративных демократов, а такой раскол, это, пожалуй, не надо объяснять Вайлеману, мог стать для партии смертельным.
– А так он стал смертельным только для Моросани?
Он тоже не находил хорошим то, что тогда произошло, сказал Маркус, его отец может этому не верить, он был просто шокирован, когда его в это посвятили. Воле нельзя было делать то, что было сделано, ни в коем случае, но раз уж это произошло и ничего нельзя было изменить, и если подумать о том, что Воля сделал потом как партийный президент, сколько позитивного он совершил для страны, больше, чем Альфред Эшер или генерал Гуисан, принимая во внимание результаты его политики, которые всё-таки следует положить на чашу весов, и прежде всего: если подумать, какие были бы последствия, если бы тогдашние события вышли на поверхность, стали общеизвестными, это могло бы вызвать катастрофу, так точно, национальную катастрофу, и поэтому…