– После всего, что я предпринял ради тебя? – возмущённо сказал Маркус. – На карту было поставлено моё положение в Управлении. Я мог полностью выйти из доверия.
На сей раз – в порядке исключения – это было честно, подумал Вайлеман.
– Если ты не хочешь поручить убить меня или держать взаперти… – это было странное чувство, говорить нечто такое собственному сыну, – то как ты сможешь помешать мне исполнить мой журналистский долг?
– Я помешаю тебе здесь только сегодня. Завтра в этом уже не будет необходимости. Ты сам от этого полностью откажешься. Потому что такую статью ты бы не пережил.
– Маркус!
– Не бойся, Элизабет. Я ничего не стал бы предпринимать. Но кроме меня есть множество других людей. Они бы все ополчились против него.
– Какие такие люди?
– Знакомые. Соседи. Совсем незнакомые люди. Они бы тебе этого не простили.
– Того, что я открыл бы им правду?
– Того, что ты оскверняешь память о герое.
– Ты говоришь о Воле?
– Да, – сказал Маркус. – Завтра он умрёт.
На саунд-треке какого-нибудь фильма после этой фразы взметнулись бы трубы. Прозвучала бы барабанная дробь. Здесь же было слышно лишь бульканье воды в трубах.
«Завтра он умрёт», – сказал Маркус. Не «может умереть». Не «есть опасения, что он…». Он умрёт. В изъявительном наклонении. Состояние здоровья Воли, должно быть, драматически ухудшилось.
Видимо, Вайлеман, сам того не заметив, не только подумал, но и произнёс эту фразу вслух.
– Нет, – сказал Маркус, – состояние его здоровья неизменно. Или состояние его болезни. Пока он остаётся подключённым к этим аппаратам жизнеобеспечения, его жизнь можно поддерживать хоть годы напролёт, как говорят врачи. Но завтра утром в четыре часа…
– Уже завтра? – жалобно пискнула Элиза.
– Да. Ровно в четыре часа все аппараты будут отключены.
То есть это был большой проект, о котором уже все договорились. И пришли к решению, что Воля больше не нужен, и поэтому…
– Это было единогласное решение.
– И что будет потом? – спросил Вайлеман. – После четырёх часов утра?
– Тогда ты сможешь поехать домой. А до тех пор я вынужден всё же просить тебя побыть здесь. В интересах сохранения секретности. Ты поймёшь, что было бы контрпродуктивно, если бы кто-то узнал об этом до времени.
Контрпродуктивно. Нейтрализовать. Во избежание пролиферации. Он не только говорит так, понял Вайлеман, он так и мыслит.
Они все так мыслят.
Должно быть, Маркус неправильно истолковал выражение его лица, потому что сказал, извиняясь:
– Организовать тебе здесь кровать я, к сожалению, не смог. Но тарелку сэндвичей – да. И господин Гевилер составит тебе компанию, если ты пожелаешь. Вы наверняка найдёте общий язык. Мне сказали, что он лучший шахматист во всём Управлении правопорядка.
– Ты очень заботлив. – Вайлеман заметил, как дрожит у него голос. – И что ты предпримешь, если я, вернувшись домой, всё-таки сяду и напишу статью?
– Она нигде не будет опубликована. И даже если бы и была – подумай, какие последствия это имело бы для тебя самого. В день после смерти Штефана Воли.
Торжественное погребение, подумал Вайлеман. Все газеты в с траурными рамками. Некрологи на всех сайтах. Приспущенные флаги. Государственный траур. Многочасовая очередь, чтобы сделать запись в книге соболезнований. Совершенно чужие люди, всхлипывая, бросаются в безутешные объятия друг другу. И тут статья со всей правдой о Воле? Да ни один шеф-редактор не опубликует ни строчки. Конечно, в интернете можно вывесить всё. Но там ты будешь лишь одним чудаком среди прочих безумцев. Высадки на Луну никогда не было, Элвис Пресли всё ещё жив, а Штефан Воля, которого оплакивает вся страна, вовсе не светлый образ, а убийца. Маркус был прав: да его за такое линчуют. Или ещё хуже: поднимут на смех. Скажут: ну вот и до Вайлемана добрался неумолимый Алоиз.
И только поверить ему – никто не поверит.
Шах и мат.
– Почему именно завтра? – спросил он.
– Первое августа всем видится подходящей датой.
Разумеется. Национальные герои умирают в национальный праздник, это хорошо для легенды.
– И кто принял такое решение?
– Люди, которые уполномочены принимать такие решения.
Тем самым Воля сослужит своей стране последнюю службу.
– Тем, что отдаст концы.
– Тем, что умрёт в подходящий момент. У Лойхли была идея…
– Лойхли!
– К сожалению, об этом аспекте решения я пока не могу говорить. Но если завтра ты включишь телевизор, ты увидишь, что я имею в виду.
– И кто станет преемником Воли?
– Это мы обсудим в текущем году. А пока страна должна иметь время для траура.
И для введения смертной казни, подумал Вайлеман.
Маркус посмотрел на часы.
– Мне очень жаль, – сказал он, – но у нас ещё одно совещание. Я думаю, мы всё обговорили.
– Да, – сказал Вайлеман, – мы всё обговорили.
– И ты со всем согласен?
– А у меня есть выбор?
Его сын на мгновение задумался – как будто тут было о чём думать! – и ответил:
– Нет, папа, выбора у тебя нет.
Папой он не называл Вайлемана уже очень давно.
И, стоя уже в дверях, он нетерпеливо сказал:
– Ты идёшь, Элизабет?
– «Элиза» мне нравится больше.
– Ты права, – сказал Маркус. – Элиза – лучше. Знаешь что, Элиза? Я считаю, ты должна поцеловать моего отца.