Но почему снимок нерезкий только на этом месте? С мужчиной слева всё иначе, его Вайлеман мог без проблем увеличивать, мог вырезать по частям рот или подбородок, мог чуть ли не в поры ему залезть, и всё оставалось чётким и узнаваемым и совсем не расплывалось. И когда он потом пару раз кликал на знак минус и снова видел всё лицо полностью, ему казалось, будто этот человек над ним посмеивается, забавляясь тем, что он его не узнал, хотя, вообще-то, должен был узнать. Это было знакомое лицо, в этом Вайлеман не сомневался, но он – хоть сдохни – не мог вспомнить, кто это. «И никто не знает тут, что Румпельштильцхен меня зовут!»
И на значке кантона, который Авербах, должно быть, получил в качестве типичного швейцарского подарка для гостя и из вежливости тут же приколол его на лацкан, при увеличении всё было видно, даже маленькая красная чёрточка, которая – раньше он никогда не замечал этого – должна была изображать мужскую силу медведя. Наверное, выбрали для гостя именно этот кантон, потому что его герб немного напоминал русского медведя и…
Стоп. Момент. Красный медвежий пенис. Красные когти. Красный язык.
В точности как на том значке, который Дерендингер сунул ему в ладонь на Линденхофе.
Куда же он его подевал? Он тогда хотел его выбросить, это он точно помнил, но потом всё-таки не выбросил. Должно быть, снова сунул его в карман. Во что он был одет в тот день? Английский пиджак, естественно, он ещё хотел, помнится, произвести им впечатление на Дерендингера, но тот был в таком состоянии, что ничего не заметил бы даже, явись Вайлеман на ту встречу в плавках и в очках для подводного плавания. Уже, наверное, чувствовал за собой по пятам погоню, знал, что находится в смертельной опасности. Если так, то он тогда сунул ему этот герб в руку не из безумия, а потому, что это имело какое-то значение. Потому что хотел ему тем самым что-то сказать.
Но что?
Он нашёл значок в правом кармане пиджака. Сравнил их – значок под лупой и увеличенную часть фотографии на экране, с лацканом пиджака Авербаха. Не могло быть никаких сомнений: то был не просто такой же значок, а тот же самый – различие, которого все нынешние молодые журналистишки, кажется, больше не знали. Маленький кусочек эмали, который обозначал язык медведя, был отколот на том же самом месте. Как этот значок попал в руки Дерендингера? Он встречался с Авербахом в тот его приезд в Цюрих? Вайлеман не мог себе вообразить ни одной причины для такой встречи. Интервью? Редакция откомандировала его провести беседу со знаменитым гостем? Но даже если и так – а Вайлеман не верил этому «если», Дерендингер был тогда крупным политическим журналистом и вообще не мог заинтересоваться таким сеансом одновременной игры, – но даже если: с какой стати Авербах отдал бы ему свой значок? И почему кто-то подарил русскому гостю ущербный герб кантона? Ведь он уже тогда был отколот, иначе бы этого не было видно на фотографии. Или кто-то заметил маленькую неисправность, они заменили значок на исправный, а Дерендингер забрал сломанный себе на память?
Если он вообще тогда хоть раз встречал Авербаха.
Всё это было загадочно, но именно такие загадки, в чём не раз убеждался Вайлеман в свои активные времена, и могли пригодиться в розысках, не потому, что они давали прямые ответы, а потому, что помогали тебе поставить правильные вопросы.
Он ещё раз изучил увеличенную фотографию. С человеком справа он потерял всякую надежду, но с левым… У него было чувство, что лицо ему хорошо знакомо, даже очень хорошо, но он не мог вспомнить, кто это и в какой связи он его когда-то видел. Такую проблему он знал из своей профессии, где такое часто случалось в работе над статьёй: доходишь до половины фразы и точно знаешь, что для её продолжения есть прекрасная формулировка, но она затерялась где-то в мозговых извилинах и никак не показывается оттуда. Бесполезно ломать над этим голову, как раз наоборот: слова – зверьки пугливые, и если за ними гнаться, они только забиваются ещё глубже в чащу.
Сравнение ему не понравилось ещё до того, как он его додумал; в конце концов, ведь он не лесник. Ну ладно. Если что-то не вспоминалось ему в процессе письма, был только один действенный метод: отложить это, больше о нём не думать, и тогда подсознание рано или поздно само создаст нужную цепочку. Тот же приём должен сработать и для лица. Итак, перерыв на кофе. Когда-то давно, считай в средневековье, в ту давнюю эпоху, когда у него бывали оплачиваемые командировки и его посылали за материалом об одном скандале в Швейцарской гвардии Ватикана, он в Риме купил крохотную кофеварку для эспрессо, она выдавала ристретто, который был по крайней мере не хуже того пойла миллионеров, которое он за большие деньги оставил холодным и нетронутым в той забегаловке. Две полные ложки специальной итальянской смеси, хотя, конечно, для крошечного ристретто это было многовато, но эту маленькую роскошь он себе позволял. Жизнь была слишком коротка, чтобы пить слабый кофе.