Сперва как всегда поднимался этот аромат, обонятельное обещание предстоящего наслаждения, потом начинался свист, всегда напоминающий Вайлеману предсмертный хрип старика, тяжко вбираемый или исторгаемый последний вдох, и потом…
Воля. Точно! Мужчина на снимке слева от Авербаха – это был Воля, тот самый Воля, который теперь лежал в больнице, подключённый к аппарату искусственного дыхания, производящего один за другим стонущие, свистящие вдохи. Вайлеман не мог его вспомнить сразу лишь потому, что президент конфедеративных демократов был принадлежностью совсем другого мира и уж точно не мог присутствовать на этом сеансе одновременной игры, да и зачем ему, это был не тот повод, который позволяет набрать дополнительные голоса избирателей. Тем не менее, он был на этой фотографии, однозначное доказательство того, что Воля встречался с Авербахом в тот день – и достаточно долго, чтобы был сделан снимок для прессы. Может, он и был тем человеком, который приколол на лацкан гостя бернского медведя, а после этого встал рядом и стал улыбаться в камеру. Но когда же это могло произойти? Не в то время, когда все они сидели за своими шахматными досками и ждали гроссмейстера, а им говорили, что он ещё в отеле. И всё же то был Воля, без всяких сомнений, не нынешний, фото которого они теперь больше не показывают, а его прежнее Я, тогдашнее, ведь его лицо приходилось видеть довольно часто, на плакатах или по телевидению. Вот снова загадка.
Пока он застрял в своих рассуждениях, прекрасный кофе, разумеется, перекипел, а когда он хотел убрать кофеварку с плиты, ручка оказалась так горяча, что он обжёг пальцы. Ну ничего. Залитую плиту он отчистит потом.
Воля.
К шахматам он не имел никакого отношения, иначе бы Вайлеман знал. В самом начале его политической карьеры член шахматного объединения по фамилии Воля не сделал бы чести клубу, но позднее, после победы конфедеративных демократов на выборах, они бы этим хвастались. И в партийной пропаганде такое хобби непременно было бы упомянуто, поскольку они не упускали ничего, что могло бы выставить Волю в хорошем свете, начиная от его музыкальности и кончая тем фактом – если то был факт, а не выдумка его консультанта по рекламе, – что он с воодушевлением ходит на состязания борцов. Они бы с удовольствием упомянули и о его любви к шахматам, такое хобби хорошо подошло бы к его образу, господин президент партии как великий мыслитель. И он не встречался бы тайно со знаменитым гостем из России, а встречался бы официально, даже бы, может, сыграл с ним, и они бы заплатили Авербаху дополнительный гонорар за то, что он не поставит Воле мат в двенадцать ходов.
Но всё это было бесплодное мудрствование, пустое теоретизирование, лишённое фактического базиса. Нет, Вайлеману нужно было действовать – последовательно, шаг за шагом, и сперва разузнать, кто тот человек справа от Авербаха, может, обнаружится какая-то связь. Вот только как это устроить?
Ему не приходило в голову никакого решения, но ему становилось всё яснее, что для его розысков было важно – нет, не просто важно, а неотвратимо – идентифицировать этого человека.
И потом, когда он пытался отчистить поверхность плиты, не поцарапав чувствительную стеклокерамику, ему пришло в голову, что ведь он не один. «Чтобы высечь искру, надо столкнуть две головы». Лихтенберг. Может, он продвинется, если обсудит проблему с Элизой, она разбирается во всех современных приборах, у неё ясный ум, она…
Перед кем он, собственно, пытается притворяться?
Он целый день был в городе, поэтому не было требованием вежливости – уговаривал он себя, – основательно принять душ, прежде чем отправиться к Элизе, и раз уж он помылся, врал он самому себе, надо заодно надеть и чистое бельё. И когда ему потом совершенно случайно после бритья подвернулся под руку флакон лосьона, всё ещё старинный флакон, который Дорис подарила ему на Рождество, когда они ещё были вместе, когда он совершенно случайно наткнулся на этот флакон – почему бы нет, несколько капель никому не повредят. Но запах показался ему потом слишком интенсивным, и он попытался снова его смыть, как Элиза смывала с себя после похорон Дерендингера его парфюм, чтобы у неё не возникало вопроса, почему он так для неё расстарался. Эта женщина была чертовски хорошим знатоком людей, и она не должна думать…
А почему, собственно, нет? Дерендингер, она сама рассказывала, был её клиентом, прежде чем стать её другом, значит, всё же это было мыслимо – всего лишь представимо, не более того, пока не более, – что у него с ней могло произойти наоборот, сначала друзья, а потом… В конце концов, это ведь её профессия.
Но сейчас действительно было не время предаваться безумным мечтам, которые он давно считал отработанными, раз и навсегда, старый пень есть старый пень, тут не поможет никакой лосьон после бритья. То, что ему вообще пришло в голову нечто столь пубертатное, он мог объяснить только стимулирующей силой взыгравшего в нём охотничьего инстинкта, тем фактом, что он, наконец, снова вышел на след некой истории.