Сирень, крыжовник, утренняя роса и прохлада - свежесть, приятно щекочущая ноздри. Я не потерял нюх, как опасался изначально, и этот запах... словно дарил некую надежду. Твердил о том, что все всегда начинается заново, все обновляется. Обещал исцеление. И я ему поверил. Как и ей, из раза в раз накладывающей чрезвычайно тугие повязки. Так нужно, - и я молчаливо соглашался, позволяя себе ворчать лишь тогда, когда дело было сделано.
А еще... повязки пахли свежестью. Каждый раз обновленные они одурманивали, заставляя бесполезно валяться, вдыхая их чудесный аромат, и голый потолок, пронзенный единственной деревянной балкой, многие часы напролет оказывался прелюбопытнейшей картиной созерцания.
- Я постараюсь сделать посвободнее, чтобы ты мог ходить, долго отлеживаться тоже вредно. Особенно воинам.
- Я не воин.
- Тебя нашли на Осколке, ты ведь из их ордена, верно? А они там все воины. Ну вот, готово. Как себя чувствуешь?
- Терпимо.
- Хм, прогресс налицо. Я поставлю стул здесь, в дальнем углу. Попробуй походить по комнате, но прошу тебя, не перенапрягайся. Ты сейчас еще очень слаб.
- Это все из-за той отравы...
- Да, кстати о ней, чуть не забыла. Я принесу ее тебе через пару минут.
Я тихонько застонал, молясь лишь о том, чтобы она этого не услышала - выслушивать наставления, сверх этого наказания, не было никакой мочи.
- Ты упоминала Осколок.
- Что?
Она отвлеклась от какой-то книги, которую вдумчиво и с выражением мне читала уже битый час. Сказать по правде, суть я потерял минуте на пятой, и все остальное время лишь молчаливо слушал ее повествование произведения, судя по всему, ей весьма интересного. На меня, сонно клюющего носом, она поглядывала только первое время, оказавшись вовсю втянутой в оставшиеся для меня таинственными переплетения неизвестного мне романа столь же неизвестного автора.
- Ты упоминала Осколок, помнишь? Что ты под этим названием имела в виду?
Книга медленно, со вложенной между страниц ажурной закладкой, была отложена в сторону. Узкие, с необыкновенно тоненькой оправой, очки отправились вслед за нею. Поправив укрывающий ее ноги шерстяной плед, она внимательно взглянула на меня.
- Я вижу по твоим глазам, что ты пытаешься от меня что-то утаить. Прошу, не нужно недомолвок, скажи как есть.
- Возможно, это будет тяжело...
- Сама же говорила, что я сильный.
- Ты сильный, раз сумел выжить.
- Тогда скажи мне.
Почему-то мне это казалось чрезвычайно важным.
- Осколок... Та крепость, которую вы прежде называли Обителью... В общем, ее больше нет.
- Нет крепости? - С сомнением протянул я. - Такого не бывает. Что это за сила такая, уничтожившая неприступное творение рук людских?
- Ты не впадаешь в отчаяние, - кивнула она, - это хорошо.
- Не торопись, возможно, я еще не до конца уверен.
- Ты подвергаешь скепсису мои слова? - Подняла она брови домиком.
- Да как я смею?
- И все же?
- Самую малость.
Она возмущенно фыркнула.
- Не помню, чтобы хоть раз давала повода усомниться в том, что я говорю. Однако если хочешь, можешь поверить мне на слово, так как никаких доказательств тебе я не предоставлю.
- Прошу тебя.
- Тебе виднее, что там было, и что за тайную силу своего ордена вы использовали, но стены разрушились словно песчаные, а сам замок целиком ушел под землю. Живым нашли лишь тебя.
- Что это было, кстати?
- Я думала, это ты мне скажешь.
- Не скажу, ибо даже не представляю.
- Я дочитаю главу и пожелаю тебе приятных снов.
- Как скажешь, - пожал я плечами. - Я здесь гость, а ты хозяйка, тебе и решать, когда меня лучше всего запирать.
- Ты здесь не пленник, - поджала она губы.
- Тогда выпусти меня.
Она поднялась. Плед упал на землю, но остался словно незамеченным.
- В следующий раз дочитаю. Доброй ночи.
Дверь привычно хлопнула, оставив меня наедине с грызущими меня изнутри мыслями. Я подозревал, что это затаившаяся до поры до времени совесть.
- Я не буду это пить. Снова.
- Перестань, ты давным-давно не ребенок, а я не твоя заботливая мамочка.
- Но выглядит все именно так...
- Что ты там бормочешь?
- Очень жаль, говорю, что не мамочка. Я бы лучше молочка попил, чем этого...
Кажется, я сказал что-то не то - пунцовыми лица не становятся сами по себе.
Я задумчиво перебирал пепельно-ржаные локоны, любуясь ее умиротворенным лицом с пушистыми ресницами и приоткрытым во сне ротиком. Зрачки только-только перестали возбужденно бегать, а значит, женщина по-настоящему заснула, окунувшись из мира дремоты в мир грез.
Моя ладонь легла ей на плечо. Такая грубая, изуродованная мозолями, ссадинами и шрамами ладонь легла на идеальной чистоты, мягкую и податливую кожу предплечья. Я уже и забыл, каково это - касаться женщины.
