Она выглядела обворожительно. Не очень высокая, стройная и гибкая словно ствол березы и с такой же светлой кожей, она не вошла — вплыла в трапезную, приветственно улыбнувшись лишь одними губами. Глазами же она меня просто пожирала. А я ее, обтянутую в таком тончайшем платье, что казалось, будто оно больше открывает все ее прелести, нежели скрывает.
Она остановилась поодаль, требовательно взглянув на меня из-под опущенных ресниц. Я не помню, как оказался рядом, стоя перед нею на одном колене и прижимая к губам ее ладонь.
— О госпожа, ответь мне! Как зовут столь прекрасную деву?
— Миражанна, — кротко ответила она, опустив голову.
— В постель!
— Здравствуй, Повокла.
— И вам не хворать, господин.
Селянин одарил меня взглядом прищуренных глаз, отвлекшись от скидывания с телеги накошенной травы.
— Надобно чего-то?
— Госпожа ваша сказала, что за мое спасение нужно поблагодарить тебя.
— Не меня, — мотнул тот заросшим волосами лицом, — а вон его. Он вас и нашел.
Я обернулся на вышедшую из-за палисада пару, вооруженную вилами с висящими на них ошметками травы. На кого из них двоих указал крестьянин, я не разобрал, просто приветственно кивнув обоим.
— О-о, да мне никак чудится! Гринди?
— По-моему нет, — как-то кисло откликнулся тот, что был помоложе.
— Доброго здравьичка, господин! А оно вам, судя по всему, и не особо надобно — выглядите так, как только что из мамки выбрались.
Повокла на него недовольно шикнул.
— Да не шикай ты! Я же это, я же не пургу мелю, а как есть говорю. Быстро вы поправились, господин!
— Хозяйка ваша, Миражанна, постаралась.
— Да-а, госпожа Миражанна та еще умелица — настоящая знахарица. Бабки твердят, любую проказу может исцелить, а вы же знаете бабок — этим не особливо надобно врать. У нас в деревне так: что тяжкий недуг, так идти на поклон к госпоже целительнице. Она-то завсегда поможет, и завсегда излечит. Да и роды она лучше всяких… принимает. А вы чего сюда, просто так али по делу?
— Поблагодарить хотел и на этом, собственно, все.
— А-а, да это всегда запросто, господин. Что ж мы, не люди что ли, оставлять там живого человека, на таком-то пепелище…
Повокла на него снова шикнул, куда грубее прежнего, но тот уже и сам поспешно захлопнул свой разговорившийся сверх меры рот.
— Да вот, кстати, хотел спросить: а что вы там делали, на руинах Обители на следующий день после штурма ее имперскими войсками? На Осколке, в двух днях пути отсюда.
Замялись все. Повокла недовольно проворчал сквозь зубы, Гринди шмыгнул обратно за палисад, а болтун виновато закусил губу. Этой темы они, судя по всему, стараются избегать.
— Так снеди мы свозили-то, — развел руками тот. — Наша деревенька завсегда торговала-то с орденом. Мы им хлеба да молока, а они нам деньги.
Я понимающе кивнул.
— А вообще, хорошо у вас тут. Уютно. Сразу видно, богатая деревня.
— Так все же стараниями нашей хозяйки, господин. Если б не она!
— Богатая у вас деревенька. Богатая.
— Настолько богатая, что у обыкновенных деревенских рубак на поясах под одеждой висят имперские мечи.
— Это из моих запасов, — тут же откликнулась Миражанна. — Я сама их им выдала.
— Зачем человеку, не умеющему пользоваться мечом, меч?
— Я предложила — они не отказались.
— Это все равно, что дать барану мандолину…
— Отсюда два дня до Осколка. И привезут они за эти два дня вместо хлеба да молока сухари да простоквашу. Какое-то бесполезно занятие, не находишь?
— И, знаешь, что-то я их не припоминаю в стенах Обители.
Я бил наугад, не имея ни малейшего представления о действительно положении вещей, однако кое-что, так явно всплывшее перед глазами, позволяло мне это делать
— Это они тебе наплели? — Спустя пары минут тягучего молчания откликнулась женщина, плотно сжав губы.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я это все сам придумал?
— Балбесы! Лучше бы сразу признались, чем врать нелепицу, — кому! — орденцу! — Вспылила она, вскочив.
— Давай по порядку, — попросил я.
— Хочешь напрямую? Мародерствовали они там, вот что! Сорвались с места сами не свои, отпросились у меня на несколько дней, и вдруг спустя четыре дня заявились ко мне с полутрупом в телеге и повинной! Да если бы я знала изначально, куда они собираются, я бы сразу им их поникшие головы бы пооткрутила!
— Не сомневаюсь, — почему-то поверил я. Трудно не поверить, когда, странно, что еще не кипящая, женщина в истинном возмущении наматывает круги по комнате. Тут бы о себе позаботиться в первую очередь. — И много они там намародерствовали?
— Тебя вот привезли!
Она остыла так же быстро, как и завелась. Села мне под боком, ткнувшись плечом.
— Прости за резкий тон, — пробормотала она своим коленям. — Я не хотела тебя оскорбить и обидеть и… — Она тихонько шмыгнула. — Но не подумай, я рада, что они тебя привезли, и особенно рада, что ты оказался таким охочим до жизни. Любой другой бы даже не выдержал одного лишь пути… Но ты сильный, ты сумел. А я не имею права так говорить… Прости меня.
Я ничего ей не ответил. Лишь прижал посильнее к себе, слушая ее оправдываюшийся лепет.
