Земля издала такой протяжный рев, что заложило уши, но то, как она в следующий миг задрожала, заставило меня судорожно хвататься за стены, неумело отпинывая повисшего на мне имперца прочь. Пришлось несколько раз ударить его навершием по сползшему на затылок шлему.
У меня подогнулись колени, и не у меня одного. Однако я, нашедший опору, остался стоять, глядя как остальные люди, как защитники так и атакующие, попадали. На их лицах царил неописуемый ужас. И если имперцы, почувствовав неладное, заорали от страха, то орденцы от несдерживаемой радости и восторга. И если первое от того, как задрожали противники, то второе — от снизошедшего на них божества. Он не оставил их, услышал мольбы и чаяния верующих в него последователей.
Не прекращавшая дрожать ни на секунду земля вдруг расступилась. Разошлась тысячей паучиных сетей, извергнув из себя бьющее до самых небес пламя. Я упал на холодный, но быстро нагревающийся пол, обхватив голову руками, но уже сейчас понимал, что спасения от этого воли божества Обители вряд ли найдется.
— Ты когда-нибудь интересовался, что за неведомые птицы с таким усердием таскают тебе письма от твоего приятеля?
— Хм, должен заметить, что не все, далеко не все те письма оказались за авторством самого Номада.
— Что поделать, я тоже иногда люблю развлечься бумагомарательством и корреспонденцией. К тому же эти птицы принадлежат исключительно мне. Но не суть — хотелось бы обратить внимание на свой оставшийся без внимания вопрос.
— Если вопрос к самому себе можно считать любопытством, то да, интересовался.
— А стоило бы поинтересоваться у того, кто именно тебе их посылает.
— Такие невероятные птицы?
— Много невероятнее, чем ты думаешь. — Одна такая птица едва слышно проворковала где-то под крышей. Хозяин поместья улыбнулся. — Императорские соколы — единственные птицы, способные найти своего адресата где бы тот ни находился. Говорят, в дороге они даже способны предугадать предполагаемый маршрут своей цели. Эти невероятные птицы никогда не ошибаются и никогда не теряют своих посланий — еще не было случаев, когда бы императорского сокола сбили во время доставки послания. На охоте, при… — да, но не во время исполнении поручения.
Он помолчал немного, с полуприкрытыми глазами вслушиваясь в едва различимый клекот под потолком. По всей видимости, ворковали там уже двое.
Легко уловив мою мысль, собеседник проговорил:
— У меня две таких птахи, и еще две, насколько я знаю, принадлежат императорскому двору Железной империи. Всего же количество столь необычайных птиц по всему миру не превышает трех сотен.
— Ну и пекло здесь! Это ведь пепел? Пепел! Так почему он настолько горяч?!
— Затихни, Гринди.
— Здесь никого нет, только мы! Да вороны. Только клевать этим проглотам здесь нечего! Разве что только пепел. И почему он настолько горяч?!
— Я сказал, затихни.
Второй даже не повышал собственного голоса, но по тому как это было сказано, отпадало всякое желание поступать ему вопреки. Или, что еще хуже, вступать с ним в опасную полемику.
— Э-э, да тут все подземным пламенем выжгло… Ничегошеньки не осталось.
— И ты туда же?
— А-а, да забей ты. Знаешь, Повокла, ты слишком серьезен. Гриди дело говорит: тут никого кроме нас нет. Никогошеньки. И ничегошеньки, чем бы можно было поживиться. Все сгорело дотла. Впервые такое вижу, чтоб ни трупов, ни костей, ни захудалой железяки… А кто-то болтал будто тут полным-полно золота…
— Тут даже вон.
— Что вон?
— Ну это — ничего нет.
— А я тебе о чем толкую?
— Не-не, я про все, не про это.
— А-а, ты в общем!
— Ну да, же!
— Это да, видел я здешние стены, и саму крепость, то есть за стенами, ихнюю видел. Да-а, здоровенная была! А теперь что, где она?
— Вот-вот! И где стены?
— Ты давай мне не поддакивай, чай не голубки. А стены это да — в пух и прах, как говорится. А крепость так вообще — под землю будто канула. Что скажешь, Повокла?
— Скажу, чтобы вы оба заткнулись.
— Опять ты за свое. Что? Куда это ты указываешь? О-о, кое-что еще осталось!
— Не все сгорело! Но до чего же тут горячо! Ай! За что?!
— Куда поперек батьки лезешь?! А ну пошел отсюда, Гриди!
— Куда?!
— Иди… вон, ворон разгони.
— Там это… Они кипишуют чего-то…
— Чего-о?
— Жрут они там чего-то, говорю!
— Ох ты ж… Повокла, хей, Повокла! Поди сюда!
— Ну?
— Гляди, первый труп! А вон еще, смотри! И вон, и вон! Сколько их тут, под пеплом?!
— Это лестница, лестница не прогорела, выдержала жар и пламя. Колонны, из которых она сложена, видимо, монолитные, огроменные…
— Пепел горячий, жжется…
— Замолкни… Э-э… Повокла, тут это, кажется, того…
— Чего того?
— Тут один, кажется… живой!
— Ох ты ж, Создатели…
— Нет-нет-нет! Не смей подниматься!
Кто-то мягко, но твердо удержал меня за плечи, прижав обратно. У меня не было ни сил ни желания сопротивляться этому необычайно осторожному напору.
— Вот, попей, — что-то твердое ткнулось мне в губы. — И отдыхай. Даже не думай вставать и ничего не спрашивай. Потом, все потом.
