– Ты не должен считать войну периодом, предшествующим мирной жизни. Может, разговоры о мечах и волках кажутся тебе чересчур мудреными? Скажу проще: мы воины. Если мне придется всю жизнь уничтожать власть цзиньского императора, я сочту каждый день праздником. Его семья правила слишком долго. Теперь возвысился мой род. Мы больше не потерпим холодных рук Цзинь у себя на горле.
Джучи тяжело дышал, однако собрался с силами и задал еще один вопрос:
– Значит, война никогда не кончится? И ты, став седым стариком, будешь по-прежнему искать врагов?
– Если кто-нибудь из них уцелеет к тому времени, – ответил Чингис. – Нельзя бросить то, что я начал. Если мы смалодушничаем и остановимся, неприятель придет к нам с таким огромным войском, какое тебе и в страшном сне не снилось. – Чингис замолчал, подыскивая слова, чтобы подбодрить мальчиков. – Зато, когда я состарюсь, мои сыновья станут взрослыми, завоюют новые земли и сделаются их правителями. Они будут кушать жирную пищу, носить мечи, украшенные драгоценными камнями, и забудут, что всем обязаны мне.
Хасар и Тэмуге вышли за пределы улуса посмотреть на стены Баотоу. Солнце висело низко над горизонтом, но оба воина вспотели – день был жаркий и душный. Дома, в горах, они никогда не потели, там сухая пыль не приставала к коже, ее сразу сдувал ветер. Здесь же, в Цзинь, тело становилось грязным и вонючим, вдобавок всех донимали полчища мух. Особенно страдал Тэмуге. Бледный и хворый, он вспомнил путешествие в город, и его замутило еще сильнее. В последнее время юноша проводил слишком много вечеров в дымной шаманской юрте, и увиденные в забытьи кошмары терзали его и после пробуждения. У Тэмуге перехватило горло, он закашлялся. Это усилие, казалось, окончательно ослабило юношу, у него закружилась голова.
Хасар смотрел на брата без тени сочувствия.
– Похоже, ты совсем выдохся, братец. Будь ты конем, я бы зарезал тебя на мясо.
– Ты ничего не понимаешь – впрочем, как обычно, – возразил Тэмуге слабым голосом, вытирая рот тыльной стороной ладони.
Он побледнел, под яркими лучами солнца его кожа казалась восковой.
– Прекрасно понимаю, что ты гробишь себя и целуешь пятки вонючего шамана, – ответил Хасар. – От тебя уже и несет как от него.
Может быть, Тэмуге и не обратил бы внимания на колкость брата, зато заметил в глазах Хасара настороженность. На Тэмуге так смотрели и раньше – считали его помощником ханского шамана. Вряд ли то был страх, скорее, тревога перед неизведанным. Тэмуге не придавал значения подобным взглядам, но сейчас почувствовал странную радость.
– Я многому у него научился, – сказал он. – Временами меня пугает то, что я вижу.
– Люди всякое о нем болтают, да только ни одного хорошего слова я пока не слышал, – тихо произнес Хасар. – Говорят, шаман забирает младенцев, от которых отказались матери. И они пропадают навсегда.
Он не смотрел на Тэмуге, предпочитая разглядывать стены Баотоу.
– Говорят, шаман убил человека одним прикосновением.
Тэмуге наконец совладал с приступом кашля и приосанился.
– Я научился у него призывать смерть, – солгал он. – Вчера ночью, когда ты спал. Это было нелегко, и поэтому я сегодня кашляю. Ничего, плоть выздоровеет, а знание останется.
Хасар украдкой взглянул на брата, пытаясь понять, обманывает тот или нет.
– Наверняка там была какая-то хитрость, – заподозрил он.
Тэмуге улыбнулся. От темной пасты его десны почернели, и улыбка казалась жуткой.
– Не нужно страшиться того, что я знаю, брат, – мягко сказал он. – Опасны не знания, а человек.
– И вот такому детскому лепету он тебя учит? – фыркнул Хасар. – Ты говоришь как наш буддийский монах Яо Шу. Только он, по крайней мере, не превозносит Кокэчу. Они похожи на двух баранов, что бодаются по весне.
– Монах глуп и не должен учить детей Чингиса. Может, кто-то из них будет ханом, а этот самый буддизм сделает их слабыми.
– Вряд ли, если наставник – Яо Шу, – ухмыльнулся Хасар. – Он разбивает доски голыми руками. Твоему Кокэчу такое точно не под силу. Мне нравится монах, хотя он почти не говорит на нормальном человеческом языке.
– «Разбивает доски»! – передразнил Тэмуге. – Ну да, тебя только этим и впечатлишь. Разве безлунными ночами монах отгоняет злых духов от улуса? Нет, он рубит дрова.
Неожиданно для себя Хасар понял, что злится. Ему не нравилась обретенная Тэмуге уверенность, хотя он и не смог бы объяснить причин.
– Я никогда не видел цзиньских злых духов, которых – если верить его словам! – изгоняет Кокэчу. А дрова лишними не бывают.
Хасар презрительно хохотнул, увидев, как покраснел Тэмуге. Настроение старшего брата значительно улучшилось.
– Если бы мне пришлось выбирать, я бы предпочел человека, который умеет драться, как Яо Шу, а с духами умерших цзиньских крестьян я уж как-нибудь и сам бы справился.
