Я не знаю, есть ли Бог или нет, а если есть, то я не знаю, может ли он так легко нас простить. Но я не поэтому не хожу в церковь. Причина, по которой мне не нужно прощение вины, в том, что я не чувствую себя виноватым.
Я вообще ничего не чувствую.
Вот что действительно не дает мне спать по ночам. Это ничто. Зияющая черная пустота, в центре которой моя смерть, как сингулярность черной дыры, и далекий шепот мертвой старухи.
За исключением прошлой ночи. Прошлой ночью, впервые за долгое время, я что-то почувствовал.
Надежду.
Это электризующее ощущение, и от него меня тошнит, как черта, даже сегодня утром. Я не знаю, как люди так живут. Я поднимаюсь на ноги, бегу в ванную и блюю на сиденье унитаза. Прислонившись спиной к стене, я вытаскиваю из кармана сложенный листок бумаги и крепко сжимаю его в кулаке.
Этот лист бумаги — самое дорогое, что у меня есть сейчас. Она стоила мне больше времени, денег и услуг, чем все остальное, что я когда-либо зарабатывал.
Вчера вечером, когда я отправился за ней в небольшой парк в Тверском районе, этот ублюдок в костюме в последний момент выхватил ее у меня из рук.
— Ты знаешь, сколько это стоит? — спросил меня Данил Степанович, держа сложенный клочок бумаги между двумя пальцами.
Ночь была тихой, и луна далеким белым огарком горела в небе.
— Три года, почти миллион рублей и труп, — ответил я.
Он посмотрел на меня, полный безмолвной желчи. — Твой отец не любит, когда люди лезут в его личные дела.
Я сжал кулаки. Этот ублюдок явился без охраны, потому что не может доверять даже своим людям. Он в два раза старше меня и настолько богат, что, наверное, ссучивает рубли, но это неважно. Важно то, что я могу раздавить его в кулаке, как яйцо, и наблюдать, как его слизь сочится из моих пальцев.
А я уже давно хотел раздавить его в кулаке.
— Считай это разнюхиванием моих личных дел, — говорю я ему вместо этого.
Это последний шанс, который я ему даю. Но он снова колеблется.
— Если Павел узнает, что я дал тебе эту информацию, он преподнесет мою голову на блюдечке.
— Он не узнает.
В этом мире есть два типа людей. Люди, которые заключают сделку и, выполнив свою часть, платят, как было договорено.
А есть те, кто заключает сделку, а когда ты выполняешь свою часть, пытаются вытянуть из тебя больше, потому что понимают, что ты слишком сильно хочешь получить деньги, чтобы отказаться.
Данил Степанович, близкий деловой партнер моего отца и бывший продажный мент, относился ко второму типу.
Какую бы цену он ни назвал, этого никогда не будет достаточно. Он знает, как сильно я хочу получить то, что есть у него. Он мог бы попросить у меня миллион, а когда я ему его дам, попросить миллион и один.
Но у меня не было ни миллионов, ни терпения.
Поэтому я нанес ему удар в лицо, который свалил его с ног. Я опустил колено в его большой живот и поднял его за воротник.
— Я заплатил, — сказал я ему. — Твоя очередь.
Он отдал мне бумажку, и я продолжил выбивать из него все дерьмо. Почему бы и нет, верно? Он получил по заслугам, и жажда крови рвалась во мне, как первобытный крик. Я бил его так, будто это не имело никакого значения, будто мое тело было пустым механизмом.
Через некоторое время мышцы спины и рук начали болеть, и я остановился. Я сунул бумажку в карман и ушел. Я даже не оглянулся на стонущую груду Данила Степановича.
Моя поездка на мотоцикле по Москве была похожа на пролет кометы в небе. Годы поисков, и наконец-то у меня есть преимущество. Это была победа, в которой я отчаянно нуждался.
Я остановился в баре возле своего дома и наконец открыл бумажку. Он состоял всего из нескольких строк. Название средней школы и адрес в Санкт-Петербурге.
Когда за мной приезжает отец, в Ялинке идет дождь. Уже поздний вечер: я только что вернулся домой с пробежки, а мама готовит тушенку и пельмени. Лена лежит на полу в гостиной на островке из одеял и подушек и рисует, а по телевизору на заднем плане крутят плохо дублированное аниме.
В дверь стучат так, как я никогда раньше не слышал, как будто кто-то пытается сломать дверь с каждым хлопком. Я поднимаю взгляд от кухонного стола, где чищу картошку для маминого рагу. Она застыла на месте, повернув голову в сторону двери.
— Кто это? — спрашиваю я.
— Я не знаю, — отвечает она. Но ее голос дрожит.
Но моя мама всегда нервничает в окружении людей. Она всегда оглядывается через плечо, когда мы идем в супермаркет. Она держится особняком, редко выходит из дома, если только не работает, ненавидит гостей и никогда не покидает Ялинку, хотя даже не родилась здесь.
— Я пойду проверю, — говорю я ей.