Я складываю картошку в пластиковую сетку и иду к двери. Картофелечистка все еще в моей руке — предмет, похожий на маленький острый нож с двумя длинными прорезями посередине.
Не успеваю я поднести лицо к глазку, как раздается еще один стук, да такой сильный, что дерево двери трескается от его силы. Я вскакиваю, но заставляю себя сделать шаг вперед, зажав в потной ладони нож.
— Яша? — раздается писклявый голос Лены.
Я поворачиваюсь и вижу ее маленькую головку, высунувшуюся из дверного проема гостиной.
— Лена. Иди к маме.
Она кивает и убегает на кухню. Я поворачиваюсь к двери и прижимаюсь к ней лицом, чтобы посмотреть в глазок.
И успеваю увидеть, как мужчина поднимает нечто, похожее на толстую черную трубу. Позже я узнаю, что это не труба. Это таран.
Я успеваю сделать лишь один шаг назад, прежде чем таран врезается в дверную ручку. Раздается оглушительный треск, треск раскалывающегося дерева. Дверь отлетает назад и врезается мне в лицо. Мой нос хрустит. Внезапный прилив крови.
Я приваливаюсь спиной к стене и моргаю, глядя, как в наш крошечный коридор вваливаются люди. Вот человек с тараном, затем двое мужчин в черных плащах, руки в карманах. И наконец, двое коренастых мужчин с бездушными черными глазами. Сначала я думаю, что это братья.
Потом они оба смотрят на меня, и по их глазам я понимаю, что это два совершенно разных человека.
Один смотрит на меня с любопытством, без эмоций и заинтригованно. Другой пристально смотрит на меня, перемещая глаза вверх и вниз по моей длине. Его глаза пусты, веки тяжелые. Он смотрит на кровь, текущую из моего носа, и его губы кривятся от отвращения, как будто моя травма его оскорбляет.
Он поворачивается и уходит, двое мужчин следуют за ним на кухню, остальные стоят в коридоре, скрестив руки перед собой, как статуи.
Взяв себя в руки, я вытираю нос рукавом и спешу на кухню. Мама стоит у плиты, сжимая Лену в объятиях. Я и раньше видел, как мама выглядит испуганной, но никогда так. Губы у нее белые, глаза огромные. Она похожа на маленькую девочку, как Лена. Кажется, что она вот-вот заплачет.
Но она не плачет.
— Даниэла.
Говорит мужчина с пустыми глазами. Я могу сказать, что он хозяин всех остальных мужчин. Он вытаскивает стул из-под шаткого обеденного стола, на котором валяется картошка. Поставив стул посреди кухни, он садится и прикуривает сигарету.
— Мистер Кавински, — говорит моя мама нетвердым голосом.
Когда я рос, в моей жизни всегда была пустота в виде отца, о которой я никогда не задумывался. У детей в школе есть отцы, у моего друга Максима есть отец. Даже у Лены есть отец — не самый лучший, но он приезжает раз в пару месяцев, приносит извиняющиеся пакеты со сладостями и неловко гладит Лену по голове, пока она рассказывает ему о школе.
Если у меня есть отец, думаю я, мама обязательно расскажет мне о нем. Но она никогда не говорит о нем, как не говорит о своей жизни до переезда в Ялинку.
И все же мне не приходит в голову, кем может быть этот человек. Я смотрю на него, как он смотрит на мою мать. Его лицо уродливо, кожа слишком рыхлая для его лица, кости слишком толстые. Он похож на бандита в костюме и пальто. Сигарета выглядит слишком маленькой в его большой грубой руке. Вонь от нее заполняет кухню, вытесняя уютный запах тушеного мяса.
— Кто это? — спрашивает мужчина, тыча подбородком в Лену.
Я делаю шаг вперед. По моей коже ползет электрический ток. Я не хочу, чтобы этот человек приближался к Лене. Я хочу, чтобы он исчез из моего дома.
Я думаю о Кровавой луне, о том, как приятно было размозжить череп волку. Но сейчас все по-другому. Впервые в жизни я испытываю желание причинить этому человеку необратимую боль. Не побить его, а уничтожить, превратить в груду обмякшей плоти и раздробленных костей.
Мой первый настоящий всплеск жажды крови.
Она дремала во мне все эти годы, а этот человек заставил ее вспыхнуть.
Она поселяется во мне, чтобы остаться, поселиться рядом со своим холодным, темным соседом. Красный цвет жажды крови и черный цвет смерти.
— Это моя дочь, — говорит мама.
Она не сводит глаз с мужчины. Ее щеки багровеют, губы дрожат. Но она не плачет.
— У тебя есть мужчина, Даниэла? — спрашивает мужчина.
— Нет.
— Я знаю, — говорит мужчина. Он встает и оглядывается по сторонам. — Я знаю все о твоей дерьмовой жизни, Даниэла. О твоей дерьмовой работе. О твоем дерьмовом бывшем парне. Твоя маленькая Лена. Он.
Его глаза останавливаются на мне. На его лице нет никакого выражения, только слабая гримаса отвращения во рту.
— Приведи себя в порядок, парень, — говорит он. — Ты выглядишь чертовски плохо.
Я смотрю на него и ничего не делаю.
— Так вот как ты вырастила моего сына, Дэни? — спрашивает мужчина, все еще глядя на меня. — Он выглядит как животное.
— Пожалуйста, — говорит моя мать, ее голос срывается. — Пожалуйста, мистер Кавински. Пожалуйста, не делайте этого.
— Заткнись, мать твою.
Теперь мужчина снова поворачивается к моей матери. Мы все видим, что с этого момента говорить будет только он.