Я отпускаю рубашку Луки, и он поправляет ее ленивым движением руки. Он смотрит на своих собак, сидящих в идеальном треугольнике со мной в центре, и издает резкий, низкий свист, от которого они разбегаются. Затем он снова смотрит на меня и отрывисто кивает. — Тогда идем.
Поездка на машине — сплошное пятно, как будто я телепортировался в пункт назначения. Я даже не помню, где припарковался. В голове пусто, в груди словно стена, на которой когда-то висела картина. Ничего не осталось, кроме пустого квадрата, где когда-то было изображение.
Я пытаюсь представить себе Лену, но не могу.
Может быть, именно поэтому я никогда не мог представить ее в своей голове. Потому что мой разум пытался сказать мне, что Лены больше нет, а сердце отказывалось в это верить до сих пор.
Может, отсюда и пустота внутри меня? Не отсутствие Лены, а ее смерть.
В моем кармане лежит адрес моего отца, но время для встречи с ним еще не пришло.
Я нахожу Антона, курящего сигарету возле пятизвездочного ресторана в Вестминстере. Увидев меня, он чуть не роняет зажигалку от удивления. Прежде чем он успевает пробормотать приветствие, затягиваясь сигаретой, я уже хватаю его за лацканы пальто. Я тащу его в ближайший переулок. Он коренастый, крепкий, несмотря на возраст, но мне с ним не сравниться.
Я швыряю его в стену, а затем прижимаю предплечьем, как я это сделал с журналистом. Я надавливаю на его шею костлявым краем руки, сильно вдавливая. Его голос звучит придушенно, в выдохе дыма.
— Пацан, что…
— Ты знал? — спрашиваю я.
— Что знал? Что ты…
Я нажимаю сильнее, подавляя его голос в тишине.
— Елена Орлова. Моя младшая сестра. Та, которую я защищал все эти годы. — По мере того как я говорю, его лицо становится все более багровым, на висках пульсируют вены. Его глаза широко раскрываются. Я уточняю. — Ты знал, что она мертва?
Он издал задыхающийся звук. — Нет, нет, Елена не умерла. Она живет в Санкт-Петербурге с Дани, Павел сказал…
— Нет, это не она. Елена умерла. Похоронена в Ялинке. Елена умерла, Антон.
И теперь, когда я говорю это вслух, когда я прижимаю Антона к стене и кричу эти слова ему в лицо, это вдруг кажется чудовищно реальным.
— Я не знал… Клянусь, клянусь Девой Марией, клянусь, мать твою, Яков-Яша, послушай меня… Я не знал.
Я хватаю его лицо в свои руки, сильно сжимаю его череп сквозь кожу. Я хочу почувствовать, как трещит кость в моих пальцах, хочу сомкнуть кулак на горсти раздробленных костей и раздробленной плоти.
— Она, черт возьми, мертва! — кричу я ему в лицо. Мой голос хриплый. — Она чертовски мертва, старик, и ты хочешь сказать, что не знал?
— Я. Не знал. Не знал, — выдавливает он из себя.
Я отпускаю его лицо, и он наполовину падает на землю, кашляя и задыхаясь. Я смотрю на него в чистом неверии, в гневе, в дезориентирующем, ослепляющем горе.
— Она чертовски мертва, — кричу я, словно пытаясь заставить его понять, но он не слышит меня.
— Я не знал, клянусь, клянусь, черт возьми, клянусь. — Антон вскакивает на ноги, хватает меня за загривок, упираясь пальцами в нижнюю часть моего черепа. — Клянусь жизнью своей жены и дочерей. Яша, я клянусь душой Натальи.
Я смотрю в лицо Антона, и дыхание сдавливает грудь. Я не могу выдохнуть воздух через горло. Я смотрю на него, задыхаясь от шока, неверия, ярости, печали.
— Я не знал, — повторяет Антон, прижимая мой лоб к своему, сильно прижимаясь своим лбом к моему. Его глаза мрачны и темны. Его рот — искаженная гримаса печали. — Я не знал, — говорит он. — Мне жаль.
И это все, что он говорит в течение долгого мгновения.
— Мне жаль, мне так чертовски жаль, Яша. Мне так жаль.
Захара
В нашей жизни есть моменты, которые существуют до того, как они произойдут. Они словно нависают над вами, как ворон, следящий за тобой, преследующий тебя от дерева к дереву, — черная тень того, что вот-вот с тобой случится.
Вы видите это краем глаза. Ты знаешь, что что-то не так, но не знаешь что. Ты не совсем понимаешь, о чем пытается предупредить тебя мир. Ты просто знаешь, что что-то должно произойти.
Ты узнаешь, что именно, только когда это случается с тобой.
Но к тому времени, конечно, уже слишком поздно.