Потом я возвращаюсь к своей обычной жизни. Яков не оставляет мне выбора.
— Трусы прячутся, — говорит он мне утром, когда я, полностью одетая, цепляюсь за него и отказываюсь выходить из подъезда. — Жизнь для того, чтобы жить, а не для того, чтобы трусить.
— Если я вернусь, а тебя не будет рядом, — говорю я ему, — не думаю, что смогу справиться с этим. Мне невыносима мысль о том, что тебе будет больно. Я не могу смириться с мыслью, что тебя больше нет.
— Я буду здесь, когда ты вернешься, — говорит он. Он целует мои волосы и берет мое лицо в свои руки, заставляя поднять глаза. — Я буду здесь, Захара Блэквуд, всегда.
— Обещай мне.
— Клянусь. Пока я не умру, я буду здесь.
Но именно этого я и боюсь.
Поэтому я отказываюсь уходить, пока он не поклянется, что не умрет. Он улыбается — одной из своих меланхоличных полуулыбок, черных, как его черные глаза.
— Все умирают, Колючка.
— Но не ты. Ты должен жить. Я приказываю.
— Я не могу жить вечно.
— Тогда живи, пока я не разрешу тебе умереть.
Он долго молча наблюдает за мной. Потом опускается на колени, пугая меня, и склоняет голову передо мной, упираясь лбом в мои бедра.
— Пока ты не позволишь мне умереть. Я клянусь в этом.
Яков
Я нарушаю обещание, данное Захаре Блэквуд, потому что я лжец. Я нарушаю его даже не потому, что никогда не собирался его выполнять. Я собирался.
Я нарушаю данное ей обещание, потому что мой мир рушится.
Мой телефон звонит с того места, где он лежал на углу бархатного дивана Захары. Вот уже неделю он медленно собирает сообщения. Случайные сообщения от Эвана и Сева, проверяющих, спрашивающих совета или присылающих фотографии в групповой чат. Несколько сообщений от Антона, спрашивающего, жив ли я еще и уладил ли ситуацию с журналистами. Шквал сообщений от Зака.
Я собирался ответить на все из них. Но когда в этот раз он зажужжал, через несколько часов после того, как я на коленях поклялся Захаре в верности и жизни и отправил ее в университет, я понял, что это не то сообщение, которое я проигнорирую. Я чувствую это еще до того, как беру телефон в руки.
Может быть, это темная извивающаяся тень в моей груди или призрачные пальцы. Может, это звериный инстинкт, который когда-то сделал меня Кровавым Волком Ялинки, тот самый, из-за которого отец называл меня
Щелчком большого пальца я открываю сообщение.
Лука: Приходи ко мне, Кав.
Я сразу же отвечаю ему.
Яков: Байк сломался. Пришли машину.
Лука: Уже прислал.
Лицо Луки — это чистый нож с незаточенным лезвием. На нем чистая белая рубашка и черные брюки, волосы зачесаны назад. Собаки следуют за ним, как тени, по дому, пока он ведет меня в свой жуткий подвал.
Там он протягивает мне напиток.
— Мы празднуем? — спрашиваю я, сжимая челюсти, потому что знаю, что это не так.
— Выпей, старина.
Я пью, и он пьет со мной. Мы смотрим друг на друга через всю комнату. Клинический белый свет заставляет меня чувствовать себя так, будто я вот-вот получу смертельный диагноз от врача с каменным лицом.
— Ты нашел Лену? — спрашиваю я наконец.
— Садись и слушай. — Лука говорит как врач, без эмоций и практично. Он не повышает голос, не выглядит обеспокоенным, злым, грустным или напряженным. — Я сделал то, о чем ты просил, и то, что я собираюсь тебе рассказать, лучше всего говорить с глазу на глаз. Возможно, часть тебя уже знает, что я собираюсь тебе сказать. Я просто должен предупредить тебя, что если ты поднимешь на меня руку, Цербер разорвет тебя на части, а я не хочу, чтобы кто-то из нас умер, поэтому прошу тебя сохранять спокойствие.
— Ты меня уже достал, затягивая это дерьмо, Флетч. — Я стараюсь говорить спокойно, потому что тьма внутри моей груди — это сгущающаяся масса, черная дыра, засасывающая мои органы, раскалывающая структуру моей грудной клетки. — Выкладывай.
Лука на мгновение замолкает. Я бы догадался, что ему это нравится, если бы его лицо не было таким бледным. Бледнее, чем обычно.
— Лена мертва, — говорю я.
Слова срываются с губ, как черная желчь, как черный камень, всю жизнь застрявший в горле, наконец выплескивается наружу.
— Да.
Лицо отца мелькает в моей памяти так четко, словно он стоит прямо передо мной. Его слова в последний раз, когда я его видел.
Он предупреждал меня все эти годы, и все эти годы я успокаивался. Я думал, что он никогда не убьет Лену, потому что смерть Лены означала бы, что моя жизнь потеряна. Но мой отец не боится смерти от моих рук. Он — человек, который держит в руках и поводок, и ружье. Если собака сорвется с поводка, он может застрелить ее.
Только это хуже, чем быть застреленным. Хуже, чем получить пули во все конечности, агония, как от удара кастетом прямо в жизненно важные органы. От нее моя грудная клетка сворачивается сама собой. От этой боли я склоняюсь вперед.