Он - живой труп, она - живой труп, но разве не казалось, что они по крайней мере любят себя в своей дочери, в своей внучке? И вот теперь видно, что это за любовь - из боязни впутаться в историю они бегут, не ведая жалости и милосердия, на другой конец Европы, кстати говоря, в ту самую Францию, которая все еще оккупирует Рур, все еще непримиримо отказывается от переговоров с германским правительством.
Таковы они, эти старики, как говорится, удалившиеся на покой; но жене не дает покоя собственная пустота, а мужу - деньги, которым он, впрочем, не умеет найти применения.
И тут юный Пагель, все еще сидящий у телефона, делает нечто весьма странное: он вынимает из своего кошелька кредитку. Он зажигает спичку и сжигает деньги. Вот уж это доподлинно юный Пагель, мальчишка Пагель! Это символический поступок: о небо, не дай мне так возлюбить деньги, чтобы я не мог с ними расстаться!
Мало того, это было для него лишением. Сегодня - суббота; рассчитавшись с рабочими, он вычерпал кассу до дна, это была последняя кредитка, он собирался купить на нее сигареты. А теперь не придется курить до понедельника. Да, много в нем еще мальчишеского, несмотря на все переживания последнего времени. Но как он все же окреп! Он насвистывает, думая о том, что осталось только три-четыре сигареты.
Так, насвистывая, сзывает он несколько женщин, посылает за столяром, еще в субботу вечером он, плохо ли, хорошо ли, приводит в порядок замок, окна застеклены, двери заперты.
- Теперь с Тешовами покончено! А вы, Аманда, перебирайтесь со своими пожитками в комнату Штудмана. Если только вы не опасаетесь...
- Людских толков, господин Пагель? Их не переслушаешь. Пусть себе болтают на здоровье, я так смотрю.
- Правильно. А если бы вы еще захотели взять на себя заботу о моей еде и белье - на этот счет меня последнее время не очень баловали.
- Минна-монашка...
- Минне приходится работать на кухне, а кроме того, она единственная из женщин не боится ротмистра. Ведь и санитару надо иногда выйти на свежий воздух. Она его заменяет.
- Вот это так! - сказала Аманда, очень довольная. - Вот на это она годится! Чтобы она да боялась мужчин, господин Пагель? Она всегда слишком мало боялась мужчин. А что получается, когда слишком мало боишься мужчин, какой шум и писк - вы в любой день можете слышать, проходя мимо сторожки, господин Пагель.
- Ну и язычок у вас, Аманда, - сказал Пагель, невольно рассмеявшись. Больной ротмистр и Минна-монашка - нет, не знаю, хорошо ли мы уживемся здесь с вами.
- Я не мешаю говорить вам, а вы не мешайте мне, - весело ответила Аманда, - все это проще простого. И почему бы нам не ужиться, господин Пагель?
2. СТАРИКУ РАЗРЕШИЛИ ВОЙТИ
Жена Ковалевского, тучная, расплывшаяся женщина, для которой еда была единственным смыслом жизни, сидела за столом и хлебала из миски, когда приказчик, усталый и промокший до нитки, вернулся домой. Заглянув в суповую миску, Ковалевский нахмурился, но промолчал. Отрезал ломоть хлеба, намазал его салом и тоже принялся есть, но к супу не притронулся.
Женщина, жуя, посмотрела на него своими злыми глазками, она тоже хотела что-то сказать, да жадность одолела. Она промолчала из обжорства.
Так, молча, сидели старики за столом, оба ели, он - хлеб, она - куриный бульон.
Лишь утолив первый голод, женщина заговорила.
- Ну и дурень же ты, - напустилась она на своего старика. - Такой вкусный бульон! Кого ты удивишь, если не станешь есть? - Она поискала ложкой в супе и выудила лапку. При виде лапки она пришла в такой восторг, что почти забыла свой гнев. - До чего жирная курица! Да, у Гаазе корма хватает. Она весила больше двух кило, а какое было сало, чудное, сплошное, янтарно-желтое сало, как раз такое, как нужно для супа. - От восхищения она зачмокала.
- Что, Зофи наверху? - несмело спросил старик.
Женщина, чавкая, сказала:
- А где же ей быть? Спят еще. - Она продолжала медленно жевать, хотя была совершенно сыта. Наевшись до отвала, она стала упиваться мечтами о новых пиршествах. - Сегодня ночью нам принесут бок косули. Косулю я люблю, если ее как следует прожарить. А как подморозит, он нам и кабана принесет...
- Не нужен мне кабан, не хочу я кабана! - в отчаянии воскликнул измученный старик. - Мы всегда были честными людьми, а теперь? Воры и с ворами знаемся. Я боюсь смотреть людям в глаза!
- Только не ворчи, - равнодушно сказала жена. - Ты же знаешь, он тебе ничего не спустит. Воры! Не пойман - не вор, а он слишком умен, чтобы попасться. В десять раз умнее тебя! В сто раз!
- Пора уж ему уехать, - пробормотал Ковалевский.
- Да, это на тебя похоже! - в бешенстве крикнула прожорливая женщина. В кои-то веки нашелся человек, который печется о нас, настоящий добытчик, и вот нате вам! Говорю тебе, если ты начнешь скандалить... говорю тебе... - Она размахивала ложкой, она не знала, чем ему пригрозить. Узкими, тонущими в складках жира глазками она шарила по комнате, как бы примериваясь, что схватить.
- Я тут все съем, и ты подохнешь с голоду! - выкрикнула она самую страшную угрозу, какую могла себе представить.
