- ...то он даст вам коленкой в зад и выставит вас за дверь. Или поставит как изменника к стенке, что тоже не исключено, староста Гаазе... Эх, божий человек! - оживился лейтенант, вскочил, подошел к старосте и ухватился за пуговицу на его сюртуке. - Вы знаете, какая поставлена цель, и вы, заслуженный человек, спешите попользоваться напоследок за счет свинства берлинской шатии! Постыдились бы, староста!
Он отвернулся, подошел к столу, взял новую сигарету. Скомандовал:
- Огня, лесничий!
Лесничий с бесконечным облегчением, рабски благодарный, кинулся вперед. Подавая лейтенанту зажженную спичку, он нашептывает:
- Нужно еще будет написать в бумаге, что он не смеет отказываться от закладной. Не то он мне теперь заплатит хламом вместо денег... а ведь это все мои сбережения.
Ему стало жаль самого себя; от радости, что явился нежданный спаситель, он и вовсе раскис: на глазах у лесничего Книбуша опять проступили слезы.
Лейтенант посмотрел на него с отвращением.
- Книбуш, ты старая баба, - отрезал он. - Перестань, или я больше не скажу ни слова. Думаешь, я это ради тебя? Что ты, что другие подлые скряги, вы мне глубоко безразличны! Я ради дела, его не должна коснуться грязь.
Лесничий, совсем подавленный, отходит в угол к окну - разве не ясно как день, что он, Книбуш, прав? За что же на него накричали?
Лейтенант обернулся к старосте.
- Ну как, Гаазе? - спросил он, пуская дым.
- Господин лейтенант, - взмолился тот. - С чего же я должен оказываться в худшем положении, чем другие? В нашей округе все сейчас до срока выкупают закладные. А Книбуш, право, не такой человек, чтобы стоило с ним церемониться.
- Речь идет не о Книбуше, - возразил лейтенант, - речь идет о вас, Гаазе. Нельзя наживаться на жульнических махинациях берлинской шатии и в то же время хотеть ее свалить за это самое жульничество. Это ясно как день, это каждый ребенок поймет, это понимаете и вы, Гаазе. И ваше сердце, - он слегка похлопал его по жилету, и староста, пожимаясь, отступил на шаг, - ваше сердце говорит вам, что вы неправы.
Было видно, что староста Гаазе борется с собой. В долгой многотрудной жизни он научился крепко цепляться за свое; отдавать свое он не учился. Наконец, он медленно заговорил:
- Я дам подписку, что не стану досрочно выкупать закладную и что каждые полгода обязуюсь выплачивать ему стоимость десяти центнеров ржи... Больше двор не приносит, господин лейтенант, времена тугие...
- Тьфу, староста! - сказал тихо лейтенант и очень серьезно посмотрел на старика. - Большим свинством вы не хотите отягчить свою совесть, но маленькое она как-нибудь переварит, да? Посмотрите на меня! Вообще-то говоря, мне особенно похвалиться нечем, но на этот счет... У меня ничего нет, староста, вот уже пять лет у меня ничего нет, кроме того, что на мне. Бывает, что мне заплатят жалованье, бывает, что и нет. Для меня неважно. Или человек верит в дело, и тогда он все за него отдаст, или он в него не верит... Ну, а если так, староста, то в этом случае нам с вами не о чем разговаривать.
Староста Гаазе долго молчал. Потом начал с досадой:
- Вы человек молодой, а я старик. У меня есть двор, господин лейтенант, и я должен сберечь свой двор. Мы, Гаазе, живем здесь с незапамятных времен. Как я погляжу в глаза своему отцу и деду, если выпущу двор из рук!
- Но если вы удержите его обманом... это ничего, староста?
- Никакого обмана тут нет! - разгорячился староста Гаазе. - Все так делают. А кроме того, господин лейтенант, - сказал он, и в морщинках вокруг его глаз заиграл смешок, - все мы люди, не ангелы. Моему отцу тоже случалось иной раз продать лошадь за ломовую, а она вовсе и не ломовая. Нас обманывают, и мы при случае обманываем... А еще я думаю, бог может иногда простить, не зря же это в Евангелии написано.
Лейтенант потянулся за новой сигаретой. Что думал староста о боге, его не интересовало. Ему важно было, чтобы здесь, на этом свете, стало когда-нибудь лучше. "Огня, лесничий!" - приказал он, и лесничий, игравший бахромой гардины, подскочил к нему.
- Назад, в укрытие! - приказал лейтенант, и Книбуш отскочил назад за гардину.
- Если вы не сделаете по-моему, - решительно объявил лейтенант, ибо он никакому сельскому старосте не уступал в упрямстве, - если вы не сделаете так, как подсказывает каждому порядочному человеку долг, то вы мне в нашем деле не нужны, староста!
- А я думал, что больше вы в нас нуждаетесь, - сказал невозмутимо староста.
- Если же вы не послужили нашему делу, староста, - продолжал неуклонно лейтенант, - а через месяц или два мы станем здесь господами, - как вы полагаете, очень это будет выгодно для вас? Что?
- Господи, - беспечно заметил староста Гаазе, - если вы станете наказывать каждого, кто вам не послужил, господин лейтенант, стон и плач пойдет по всем деревням. И потом, - поддразнивает он, - так уж вас прямо и поставили министром сельского хозяйства, господин лейтенант!
- Хорошо! - оборвал лейтенант и взял свою фуражку с дивана. - Значит, вы не согласны, Гаазе?
