Штудман достаточно долго работал администратором в столичном караван-сарае и уже давно не удивлялся прихотям постояльцев. Начиная с одинокой путешественницы из Южной Америки, которая дико раскричалась, требуя комнатного клозета для своей обезьянки, и кончая холеным пожилым господином, который в два часа ночи выскочил в одной пижаме и шепотом попросил, чтобы ему немедленно - но только, пожалуйста, немедленно! доставили в номер даму ("Нечего прикидываться! Точно мы все не мужчины!"), - ничто уже не могло возмутить штудмановское спокойствие.
Тем не менее было что-то в новом постояльце, что призывало к осмотрительности. Обычную клиентуру гостиниц составляли обыкновенные люди, а обыкновенный человек лучше прочтет о скандале в газете, чем будет сам в нем участвовать. Администратор насторожился. И не так своими дурацкими желаниями встревожил его вновь прибывший, как этим гримасничанием, внезапным криком, неспокойным - то дерзким, то затравленным - взглядом.
Однако донесения, доставленные вскоре Штудману, были самые успокоительные. Лифтер получил на чай целый американский доллар, бумажник нового гостя весьма приятно набит. Коридорный вернулся с заполненной карточкой для приезжающих. Господин отметился как "фон Берген", имперский барон.
Коридорный Зюскинд, как всегда дотошный, попросил незнакомца предъявить еще и паспорт, на что он был уполномочен особым распоряжением полицейпрезидента. Паспорт, выданный Вурценской полицией, был несомненно в порядке. Привлеченный для проверки Готский альманах показал, что действительно имеются имперские бароны фон Бергены, родовые земли их лежат в Саксонии.
- Все в порядке, Зюскинд, - сказал Штудман и захлопнул Готский альманах.
Зюскинд сомнительно покачал головой.
- Не знаю, - сказал он. - Странный господин.
- Чем же странный? Думаете, аферист? Лишь бы платил, остальное нам безразлично, Зюскинд.
- Аферист? Ни-ни! Мне думается, он свихнулся.
- Свихнулся? - повторил Штудман, недовольный тем, что у Зюскинда создалось то же впечатление, что и у него самого. - Вздор, Зюскинд! Может быть, немножко нервный. Или подвыпил.
- Нервный? Подвыпил? Ни-ни. Свихнулся...
- Но почему вы думаете, Зюскинд? Или он как-нибудь странно вел себя там наверху?..
- Ничуть! - с готовностью признал Зюскинд. - Что он кривляется и строит рожи, так это еще ничего не значит. Иные воображают, что это придает им больше весу в наших глазах.
- А что же?..
- Чувствуется что-то такое, господин директор. Вот как полгода назад, когда у нас трикотажник повесился, в сорок третьем номере, тогда у меня тоже было какое-то чувство...
- Бросьте, Зюскинд! Будет вам труса праздновать!.. Ну, мне пора. Держите меня в курсе и присматривайте все-таки за господином...
Выдался очень трудный для Штудмана день. Новый курс доллара потребовал не только перерасчета всех расценок, нет, приходилось наново калькулировать весь бюджет. На заседании в директорском кабинете Штудман сидел как на угольях. С нескончаемой обстоятельностью главный директор Фогель разъяснял, что нужно-де хорошенько взвесить, не следует ли, в предвидении дальнейшего повышения доллара, сделать некоторую накидку к сегодняшнему курсу во избежание полного краха.
- Мы должны сохранить реальные ценности, господа! Реальные ценности! И он разъяснил, что за текущий год наш запас, к примеру сказать, жидкого мыла, упал с семнадцати центнеров до нуль, запятая, пять.
Невзирая не неодобрительные взгляды своего патрона, Штудман снова и снова выбегал в вестибюль. После четырех наплыв приезжих очень усилился, служащих в приемной конторе рвали на части, и поток вновь прибывающих наталкивался на тех, кто внезапно надумал уехать.
Штудман только бегло кивнул, когда Зюскинд шепнул ему, что господин из тридцать седьмого изволил принять ванну, потом лег в кровать и спросил бутылку коньяку и бутылку шампанского.
"Значит, все-таки пьяница, - подумал Штудман, разрываясь в тысячах забот. - Когда начнет буянить, я к нему пришлю нашего врача, пусть даст ему снотворного".
И он заспешил дальше.
Штудман только что опять улизнул из директорского кабинета, где главный директор Фогель доказывал, что большой запас яиц несет гостиницам разорение.
- Однако при настоящих обстоятельствах необходимо хорошенько взвесить, не следует ли все-таки держать известный запас... ввиду того, что подвоз свежих яиц... а к сожалению, также и яйца из холодильников...
"Идиот!" - подумал, кинувшись к дверям, Штудман. И с удивлением: "Почему я, собственно, так раздражен? Мне же с давних пор знакома эта болтология... Или гроза на меня так действует?.." И тут коридорный Зюскинд остановил его.
- Ну теперь пошло, господин директор, - сказал он, и его лицо угрюмо вытянулось над черным фрачным галстуком.
- Что "пошло"? Говорите скорей, что вам нужно, Зюскинд. Мне некогда.
- Да у господина-то из тридцать седьмого, господин директор! - сказал с укоризной Зюскинд. - Он говорит, в шампанском слизняк!
- Слизняк? - Штудман невольно рассмеялся. - Вздор, Зюскинд, вас просто морочат! Как мог слизняк попасть в шампанское? Никогда ничего подобного не слышал.
