Затем на момент успокоились. А Леония, все так же нагая и жаждущая моего тела, рассказывала, хотя я вовсе не желал слушать о подробностях той первой свадебной ночи и двух последующих, возбуждая во мне живейший гнев.
Еще она говорила, что Базилио готов был одолжить меня на время для своего имения.
- А из Калабрии нам сбежать было бы гораздо легче, - искушала меня Леония, совершенно забыв про поведение и обязанности молодой жены.
- Не думаю, чтобы твой отец меня отпустил.
- Такой случай у него появится, когда ты завершишь фрески… Впрочем, когда я согласилась на это замужество,
Так что я занялся с ней любовью и во второй раз.
И тут какая-то тень пала на наши тела и, повернув голову, я узнал capo Роджеро, одного из главных пособников дона Камилло.
* * *
Меня бросили в небольшой подвал под конюшней, с солидной дверью и маленькими зарешеченными окошками. Дон Камилло не удостоил меня разговором, а сразу же возбужденным тоном, чтобы и я слышал издалека, заявил, что о моей судьбе будет решать преданный муж, как только прибудет из Агридженто. Какую судьбу готовили Леонии, я понятия не имел, хотя предполагал, что, будучи единственной дочерью дона Камилло, она могла ожидать, самое большее, очередной унизительной порки.
Не знаю, действительно ли она испытала ко мне такую уж страсть, или наше свидание было всего лишь капризом избалованной молодки, которую принудили к замужеству; во всяком случае, когда перед наступлением вечера я услыхал характерный стук башмачков и шорох платья, отирающегося о стенку, я знал, что это Леония.
Правда, она не сказала ни слова, явно по причине присутствия экономки, но неожиданно что-то брякнуло и упало через решетку.
Стилетик! А вообще-то даже приличных размеров стилет, в давние времена называемый мизерикордией, служивший, чтобы добивать врага после победного боя. И что я должен был ним сделать? Пронзить себе сердце?
Когда опустилась темнота, я начал ковыряться с дверью, но та была чрезвычайно солидно изготовлена да еще и укреплена стальными полосами, в общем, я не мог и мечтать о том, чтобы пробить себе дорогу к свободе. Тогда я запланировал утром напасть на охранника и, по крайней мере, с честью погибнуть в борьбе.
Около полуночи меня сморил сон. Но долго он не продолжился. Меня разбудил страшный грохот и резкое сотрясение, осыпавшее мне лицо песком. За окошками едва пробивалась ранняя заря, но у меня не было времени анализировать рассвета, поскольку по земле начала пробегать дрожь, словно просыпалось некое чудище, и по его телу шли конвульсии. Толчки нарастали, грохот становился сильнее. И в нем были и рев раненного зверя, и треск разбивающихся колонн, падающих крыш, башен. И все это сопровождалось испуганным ржанием лошадей, пытающихся убраться из конюшни, громкое кудахтанье домашней птицы.
То, что творилось когда-то на Закинтосе, было нежным зефиром по сравнению с нынешним безумием стихий. А потом все неожиданно резко утихло. Не знаю, то ли сам я на мгновение потерял сознание, во всяком случае, в себя я пришел с ног до головы засыпанный пылью и мелкими обломками окаменевшего строительного раствора. По милости судьбы, кирпичи и фрагменты конструкции меня не завалили. Часть потолка над койкой вообще исчезла, так что удалось по каменной осыпи выкарабкаться наверх. Стены конюшни как будто ветром сдуло. То же самое случилось с большинством хозяйственных построек, стены дворца, правда, еще стояли, но все окна выпали, потолки завалились. По самой средине двора шла громадная расщелина, которая все сильнее расширялась, превращаясь в истинную пропасть, казалось – бездонную, которая поглотила здание для охранников, в котором проживали
Возможно, именно потому никто и не отзывался. Я вбежал в дом. Альков il dottore остался цел, вот только сам он уже не жил. Глаза его были открытыми, но в них я не увидел никакого ужаса, а только покой и достоинство, столь необходимые во время встречи с Синьорой Смертью. Я направился дальше, обходя кучи камня. В комнате молодоженов рухнул потолок, тяжеленные балки упали прямо на брачное ложе.
Поднимая их вместе с остатками балдахина, я добрался до Леонии. Девушка явно скончалась во сне. Балка размозжила ей грудную клетку, оставляя лицо целым, и я поцеловал его. Леония была еще теплой. Тем не менее, попытки вернуть девушку к жизни, несмотря даже на то, что я сбегал за знаменитым средством
Неужели во всем Понтеваджио я остался один?
Нет, не один!
Из внутреннего дворика до меня донесся голос дона Камилло. В ночной рубашке, весь обсыпанный штукатуркой, он шел среди развалин, призывая слуг, своих
Я вышел ему навстречу, обходя рыбный садок.
- Леонии нет в живых, - обреченно сказал я.
