Опустошение церкви закончилось. Мужики, бросив подводы, выпили – кто с горя, кто с сатанинской радости. Кикиморов, живший недалеко от священника, растянул гармошку и запел в своей ограде – грубовато, но проникновенно:
Гармошка замолчала. А когда опять наладилась – певец вдруг лихо свистнул и весело выхватил из середины песни:
И ни позже, ни раньше, а именно в эту секунду где-то возле храма – или в нём самом? – глухо гавкнул выстрел.
Боголюбин побледнел.
– Что делают, нехристи… – прошептал, пальцами пошарив возле сердца. – Что делают…
Хозяйка, тоже всполошившаяся после выстрела, вышла на крыльцо. Бережно взяла священника под руку, проводила в дальний угол за шторку, уложила и укрыла одеялом.
– Совсем он стал плохой, – шепотом сказала моряку, словно человеку не постороннему. – Боюсь, как бы ни это… О, Господи, прости…
Волков переоделся в клеши – уже почти подсохли – и заспешил, отгоняя от себя шальную и навязчивую мысль, что побывал он дома, что из-под этой крыши уходить не надо, а если и уходишь – ненадолго…
Да что же это с ним сегодня, братцы?
Он постоял возле ворот. Оглянулся, посмотрел на крыльцо, на клумбу с георгинами. Что происходит? Приколдовала сердце простая деревенская изба, простая и тихая сельская гавань, каких по русским землям считай – не сосчитаешь, а только двух похожих не найдешь вовек.
Перед раскрытыми узорчатыми воротами храма, коваными из железного гранёного прута, стояла порожняя телега, на которой ещё вчера, наверно, возили навоз на поля – борта и днище вымазаны были чем-то «ароматным». Старая лошадь дремала, отвесив нижнюю губу. Изредка плескался тёмно-бурый хвост, отгоняющий орду осенних злобствующих мух; раздавленный конский помёт пятном зеленел под колесами.
Из боковой пристройки моряки выволакивали последний сундук.
– Посторонись! Задавим!.. А, это ты, Василий? Подсушился?
– Кто там стреляет? – Волков дёрнул подбородком, показывая.
– Боцман, кто же ещё? Рогатку ему надо, а не маузер!
Волков подождал, пока протащат сундук, шагнул на каменную паперть, на которой обычно стоят нищие и убогие, просящие подаяние. Паперть была исчерчена кривыми бороздами – следы от сундуков или чего-то другого, неподъёмного.
Он заглянул вовнутрь, невольно почему-то втягивая голову в плечи. Под башмаками захрустело битое стекло. Возле двери валялась раздавленная просфора или просвира, или, чёрт её знает… Волков одёрнул себя: только тут про чёрта и вспоминать. Двигаясь дальше, он увидел на полу икону с надписью: ГОСПОДЬ ВСЕДЕРЖАТЕЛЬ. ЗАПОВЕДЬ НОВУЮ ДАЮ ВАМ: ДА ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА.
Сверху – в стрельчатые окна – косым лучом ломился мутноватый свет. В воздухе виднелись кружащиеся пылинки; солнечные зайцы возникали то на стенах, то у ног моряка; узкие многоцветные витражи ярко вспыхивали в вышине и гасли, когда солнце уходило. Где-то в гулкой тишине, в вышине слышалось воркование голубя – снежинкой оседало голубиное перо над клиросом, где ещё совсем недавно стояли певчие, представлявшиеся хором ангелов, воспевающих славу Божию.
Рассматривая убранство храма, уже разграбленного, но ещё не утерявшего своей многолетней намоленности, Волков отшатнулся, машинально пригибаясь.
В пустоте за Царскими вратами – как-то особенно гулко – раздался выстрел, сильно стегнувший по перепонкам…
Голубь закружился, ударяя крыльями по расписному куполу.
Матрос решительно ступил на дощатый клирос, поцарапанный подковами и сундуками, и увидел Ярыгу, не так давно пришедшего проверить, как тут заканчивают раздербанивать буржуйский храм.
Минутами раньше боцман спустился по каменной лестнице, оглядел подвалы – все подчистую подметено. Наступая на святые мощи, кем-то выброшенные из гробницы, Ярыга выбрался наверх. Закурил, сплюнул под ноги. И вдруг, увидев свечку неподалёку, зажёг её, чему-то ухмыляясь, отошел метров на десять, и прицельным выстрелом погасил…
– Нормально, слушай, – пробормотал он, обращаясь к бородатому какому-то апостолу, намалёванному на стене. – Глаз – алмаз, хоть я и не святой.
Он собрал ещё, сколько попалось под руку, – расставил, где только смог, и начал расстреливать зажжённые свечи. Сначала прицельно шмалял, затаивши дыхание, а потом почти бегло пошёл колотить…
Соловьём свистящая свинцовая пичуга срезала пламя под корешок и, улетая в дальний угол, врезалась в каменную стену, или протыкала старинную икону; оклады содрали, а «деревяшки», не все, но некоторые оставили. Довольный целким глазом, Ярыга щурился, шумно сопел и, засовывая левую лапу под тельняшку, блаженно поглаживал вокруг пупка.
Последняя свеча горела в Божьем храме.
Волкова точно в спину подтолкнули – торопливо подошёл и заслонил огонек, сиротливо трепетавший в синеватом прохладном полумраке.
